Яворский Александр Леопольдович

Столбы. Поэма. Часть 31. Гитара

Гуди гитара! Пой, родная!
Звените струны! Пусть с тобой
Польется песня молодая
Над вечно дремлющей тайгой.

И пусть душа с тобою рвется,
Не заглушай ее порыв.
И над Столбами пусть несется
Тобой повторенный мотив.

В тени сосён, на южном склоне,
В прекрасный, теплый, летний день,
В угоду ягодной мамоне
Я тешил праздничную лень

И меж деревьев вдаль со склона
Я видел прямо пред собой
Глухих хребтов немое лоно
С зеленой, тихою тайгой.

И далеко, там, аж на Мане,
Где облака сошлись с землей,
В эфирном меркнущем тумане
Хребет маячил голубой.

Где он? Наверно у Изыха?
А, может быть, там, над Петлей?
Какая в них неразбериха,
А колорит! О, боже мой!

Да! Колорит хребтовой дали,
Особый, сильный колорит.
В нем спят лазурные печали,
Простор зеленый в нем молчит.

И волны, замершие волны
Дремучих девственных лесов,
И воздух разреженно-горный,
Здесь все — поэзия без слов.

Тишайший край тайги любимой,
Шумящей жизни тихий фон,
Я вновь пришел необоримый
К тебе, мой Стикс и Рубикон.

И я глаз перевел от далей
На свой хребет. Где вправо склон
Увидел камень. До деталей
Напоминал гитару он.

Вот вам и лира. Камень-чудо.
Кто создал этот инструмент?
Не худо. Верно же, не худо.
Совсем, совсем не комплимент.

Святая истина. Гитара, как гитара,
Немного дека треснула; ну что ж, -
Не новая и где-то пострадала,
Но все ж инструмент на себя похож.

Давайте дальше придираться -
Нет грифа? — Тоже пустяки.
На целой может всякий наслаждаться
И петь с веселья и с тоски.

А вот сыграй, когда она разбита,
Когда нет грифа, струн, когда
Перед тобой, как в сказке, лишь корыто
Разбитое когда-то навсегда.

И мысленно я взял гитару в руки,
Вообразил себя певцом лесов,
И полилися вдаль веселья звуки,
Будившие тайгу от вековечных снов.

Я далям пел, камням и лесу,
Мне дека вторила без грифа и без струн,
Я песней поднимал с хребтов завесу
И вызывал от сна их как колдун.

И мне казалось — оживали дали
Под звуками гитары той,
И те хребты, что небом отливали,
Уж не дымились в дымке голубой.

И ветер, вырвавшись в ворота от Второго,
Понесся с песней над тайгой,
И зашумел мой склон сосновый
Своей веселою хвоей.

И ожили лога с густою елью,
И зашатался шапистый кедрач,
И из ручьев запахло мшистой прелью,
И фимиамы закурил пихтач.

И стало весело и птице и зверюшке,
Закаркал ворон и в щелях камней
Загикали седые совы-сплюшки,
И заметались сонмища мышей.

И сам я весел стал, как не бывало,
Коснулась молодость моих седых висков,
И сердце билося в груди, и ликовало,
И сам я был плясать тогда готов.

Задумавшись, я выронил гитару,
Не надо было мысли допускать,
Что я уже не молодой, а старый,
И не могу по-прежнему плясать.

Я поднял медленно замолкшую подругу
И положил ее на верх камней,
Взглянул, и замер от испуга,
Увидев трещину, зиявшую на ней.

Бедняга, — думал я, — вновь пострадала,
Такую трещину трудненько починять.
Уменья и терпения не мало
И душу положить, и сил отдать.

Но кто, скажи чудесная гитара,
Так изуродовал сперва тебя
В пылу экстаза ли, в чаду угара,
Скажи — любя иль не любя?

И мне ответила гитара тихим звоном:
«Не знаю, кто играл на мне тогда,
Когда зажглась над каменным балконом
В зените первая звезда...

Не знаю кто, он был — простой иль рыцарь?
Он песней вызывал сюда на склон
Красаву Митру — баловницу
Оттуда, где висит над пропастью балкон.

И так он пел, что усыпил все горы,
И ветер стих, и лес застыл,
Как будто голосом без взора
Он все кругом заворожил.

И им заслушалася Митра на балконе,
И перегнувшися за каменный заплот
С волнением спросила и со стоном:
„Скажите, кто это поет?“

И просьба женщины была в устах ребенка,
Так песня та проникла в душу ей
И захотелося поближе слушать звонкий
Тот голос, что молил и обращался к ней.

Хотелось уж бежать на зов и пламень,
Но бег ей ветер преградил.
Отец Второй спустил с отвеса камень
И серенаду прекратил...

И в сторону тогда я отлетела
Сюда, где и сейчас стою,
Без струн, без грифа, и окаменела...
С тех пор я больше не пою.»

Возьми, настрой, и отзовется.
Не важно, что без струн, а запоет,
Но не роняй, а то проснется
Былое. Трещина как змейка поползет.

27.09.45

* Гитара — это вторая Рукавица.

Автор →
Владелец →
Предоставлено →
Собрание →
Яворский Александр Леопольдович
Павлов Андрей Сергеевич
Павлов Андрей Сергеевич
А.Л.Яворский. Столбы. Поэма

Другие записи

Красноярская мадонна. Хронология столбизма. 20-й век. 1914
1914 год. Умер И.Т.Савенков. Родилась Е.А.Крутовская. В московской клинике умер от травм, полученных при падении на Втором Столбе, один из лучших скалолазов, лидер Главного штаба Владимир Адольфович Клюге. При посещении Столбов в Главном штабе останавливаются известные артисты: тенор П.И.Словцов (Сибирский соловей), бас М.Сладковский, бас Березняковскй, Вяльцева.
Столбы. Поэма. Увертюра
Посвящается Митяю Каратанову И день и ночь ревел в тартаре Неугасимой магмы шквал И в грозном огневом кошмаре Кипящий вал переливал. И выхода ища из недр внутриземелья Со свистом газ над магмами взлетал И стены крепкие планетной колыбели Со страшной неземною силой рвал. И трещины из тартара бежали Переплетаяся ветвились и росли Раскаты...
Байки. Чернокрылый воробей
Когда-то давно на нижнем кордоне Столбов (там, где Катя Белогрудова стояла на воротах) существовал визит-центр. На его уютной веранде случались хорошие посиделки. И однажды туда пришла Вера Горбань с гитарой и пела неизвестные мне странные песни. Одна из них запомнилась. Вернее, загадочный её припев. Забей, забей, Чернокрылый воробей,...
Красноярская мадонна. Люди Столбов. Братья Абалаковы: Виталий Михайлович и Евгений Михайлович
[caption id="attachment_4588" align="alignnone" width="350"] Беляк Иван Филиппович[/caption] Выдающиеся альпинисты, первовосходители на все высочайшие и труднейшие горные вершины СССР, основоположники отечественного альпинизма, в который внесли полувековой опыт столбизма. Сплав столбизма и альпинизма олицетворенный яркими талантами братьев Абалаковых позволил стремительно поднять уровень...
Обратная связь