Отца из Минусинска перевели в город Канск, и я на Рождество решил съездить к нему и повидаться. А так как я был с позволения сказать поэт, то я и подал заявление об отпуске нашему директору Лагарю в стихах такого содержания: Прошение На Рождество прошу уволить Меня от классных всех тревог, Прошу вас также не неволить, Чтоб я уехать раньше...

Меня вызвали в управление заповедника отчитаться о работе. На этот раз я шел по знакомой тропе пешком. К вечеру добрался до метеорологической станции. Елена Александровна возилась в живом уголке. Она, как обычно, была жизнерадостна, и я, не желая портить ей настроение, решил ничего не говорить о гибели лосят. Неприятностей у нее и без того хватало....

Как-то, наш старый знакомый по Столбам Шмага (столбисты постарше знают, кто это) пригласил меня и Николая Ф. к себе домой в гости. Пивка попить, за жизнь поговорить, за Столбы тоже. А служил тогда наш Шмага в милиции. Мы его, конечно, о службе спрашивали, о той которая «опасна и трудна». Он не очень охотно делился, но кое-что...

Его принесли в маленькой плетеной корзинке. Лапки у него парализованы, почти совсем не действуют, сидит «на кулачках». Полхвоста кошка выдрала, крылышки все пообтрепаны, а глазенки — живые, веселые, даже чуточку озорные. — Каа... ка-аа! Тшурик! — представился он мне, приветливо...