Вполне возможно, что я — единственный красноярец, ужаленный весенним смертельным насекомым — скорпионом.

Скорпион атаковал меня в последних числах апреля, на закате солнца, в долине Чимгана под Ташкентом. Вообще-то я очень боюсь змей, а их там было видимо-невидимо; именно в это время Средняя Азия кишит голодными и злыми змеями и насекомыми.

Каждое утро мы уходили всей командой наверх, к скалам Чимгана, лавируя между отвратительными сплетениями гадюк, эф и щитомордников. Под вечер спускались к палаткам, укутавши ноги тряпками от укусов. Сибиряки такого не видели: сотни, тысячи ядовитых тварей: нужно прыгать с камня на камень, поскольку змеи любят нежиться как раз на горячих камнях.

Там, внизу, у палаток, змей отчего-то не было. Ташкентская команда приручила одного щитомордника, кормила его дважды в день; он позволял за это себя гладить, закручивался вокруг шеи своей любимицы Рахили и никого, конечно, не кусал, так и проживши весь двухнедельный сбор.

Нам-то подобного и в голову не приходило: по-сибирски, если ползет змея поблизости — размозжи ее, и все в порядке. А скорпион — эта мразь — пригрелся в моей пуховке. Едва солнце скрылось за гребнем Чимгана, едва похолодало и ветром свежим снизу потянуло, я пуховку набросил на голые плечи.

Вообразите острый укол шилом под самую лопатку — еще точнее меня поймет тот, кому под лопатку ставили уколы толстой иглой — вот, то самое чувство. Парализующий укол; меня только и хватило на то, чтобы уронить пуховку на камни и промямлить: ой, как больно!

Гайрат Махмудходжаев, чистокровный узбек, тут же обыскал мою пуховку, оторвал голову скорпиону и так уж скорбно сказал мне: «Толя, он же еще зеленый, а укусы таких смертельны — все, без исключения. Пойдем-ка, — сказал мне еще Гайрат, — в санаторий, тут ходу туда-сюда часа три, можешь рассчитывать на спасение. Но идем сейчас же!».

Буду честен: уж и ребятишки, спортсмены мои, глядели на меня как на перспективного покойника, обитатели всего палаточного городка подходили со словами сочувствия — надеюсь, искреннего, москвичи и украинцы стали сооружать из подручных средств носилки, а у меня самого страха отчего-то не было. — Гайрат, — сказал я узбекскому другу, — может, они у вас оттого и смертельны, что нет у вас, мусульман, естественного противоядия, а у нас оно всегда при себе. И вытащил бутылку коньяку.

Всегда уважал Гайрата и не сомневался в его знании местных ядовитых, но! Острая боль от укуса быстро прошла, мне 22 года, а кто же в этом возрасте всерьез думает о смерти? — Гайрат, мы прогуляемся с тобой, — ответил я, — но вначале я полечусь народным, нашего народа, средством, — и выпил под завистливые взгляды тренеров других команд всю бутылку почти в один присест. Вот теперь — пойдем.

По пустынному шоссе мы добрели до загадочного санатория, в котором не было ни одного отдыхающего, поглядели на пустой медицинский шкаф и поплелись обратно. Гайрат то и дело испытующе поглядывал на меня: не помирает ли красноярец, а я чувствовал себя так, как и положено человеку, принявшему бутылку сорокаградусного напитка.

Поскольку возвращались мы мимо турбазы, а там, на обочине шоссе, всегда сидит десяток бабаев, я попросил Гайрата подойти к ним за советом. Толковали они по-узбекски, но Гайрат мне переводил: во-первых, скорпионам еще рано появляться; во-вторых, почему этот русский парень все еще жив, коли уж так? — Оттого, — непонятно ответил я бабаям, — и увлек непьющего другана своего в турбазовский бар. Рассказывают, что он нес меня до палатки чуть не полночи. Живого, пьяного и здорового. Все врут про скорпионов, безобидные они твари.