Малышев Юрий

Тринадцатый кордон. Глава одиннадцатая

Июль был жарким и сухим. По всему краю, протянувшемуся от Саян до тундры и границ Арктики, горели леса. В конце месяца начались пожары и в заповеднике. Горожане ходили сюда за недозрелыми кедровыми шишками, за кислицей, жимолостью, черникой. Эти «шишкари» и «ягодники» иногда небрежно бросали в тайге недокуренную папиросу, уходя из леса, не гасили костер.

Над заповедными лесами ежедневно патрулировали самолеты, выявляя очаги пожара и сбрасывая лесникам и в управление заповедника красно-белые вымпелы с картой, на которой летчик красным карандашом отмечал место и размеры загорания. Пожары возникали в разных местах, и сотрудники заповедника почти без передышки бросались из одного места в другое. Лишь по берегам Маны еще не было пожаров, но и здесь они могли возникнуть в любое время. По реке на саликах спускались туристы, которые часто останавливались на берегах, заходя за ягодами и шишками в глубь леса. Стоило лишь бросить спичку...

Поднимаясь во время своих походов на вершину какой-либо сопки, я видел, что над тайгой стелется сизая пелена дыма, приносимого, может быть, издалека, а в воздухе слегка чувствуется горьковатый запах гари.

На берегах Маны началась сенокосная пора. На займищах, островах, еланях появились косари.

А на кордоне Кандалак сенокосная страда легла на плечи одной Фроси. Дед Егор обещал помочь дочери, после того как управится у себя. Но ждать было нельзя. И Фрося с раннего утра уходила на ближнее займище, брала с собой Надюшку и весь день занималась покосом. Как и все сельские сибирячки, она умела косить. Однако работы здесь было много: лесник, помимо своего скота, обязан был запасать сено и для лошади, и для подкормки диких животных.

Я сказал Фросе, что на еланях сено маралам поставлю сам и буду еще по утрам, до ухода в тайгу, помогать ей на займище.

Фрося, опустив голову, тихо проговорила:

— Спасибо, управлюсь как-нибудь...

Но я понял, что она будет рада моей помощи: выхода у нее не оставалось.

Косить мы начинали на рассвете. Над Маной по утрам лежал туман, стлался он обычно и над займищем. Пестреющие цветами травы, пышные, выше пояса, были обрызганы обильной росой.

Тонко посвистывали косы. Фрося, делая широкий мужской захват, шла впереди меня. Поднимая глаза, я видел перед собой ее круглые загорелые плечи, стройный, туго обтянутый сарафаном стан, бронзовые пряди волос, выбивающиеся колечками на шею из-под пестрого платка.

За работой мы не разговаривали, с непривычки я едва поспевал за ней. Но и садясь отдохнуть, Фрося молчала, а если я пытался что-нибудь спросить, отвечала коротко и неохотно.

— Василий, пожалуй, долго проболеет, — сказал как-то я.

— Может, и долго, — бросила она, надкусывая травинку.

— Зайцеву теперь дали два обхода, — продолжал я, — да разве он будет смотреть обход Василия? Он в свой-то почти не ходит.

— Знамо, не будет, — уныло согласилась она.

Как и обычно, разговор не клеился. Помолчав, я снова начал:

— Пожары кругом. Как бы и здесь не загорелось.

— В эту пору завсегда пожары, — рассеянно произнесла Фрося, видимо думая совсем о другом.

Она всегда теперь была задумчива и печальна. Оживлялась, только играя с Надюшкой. Во время короткого отдыха она подкидывала ее на руках и, смеясь, барахталась с ней на скошенных валках травы. Но потом, словно спохватившись, сразу суровела:

— Хватит, доченька, пошто мы с тобой расшумелись? Нечему нам радоваться...

Однажды я решился ее спросить, долго ли она будет на меня сердиться.

— Пошто на вас сердиться? — холодно заметила Фрося. — Вы мне ничего не должны. У вас своя жизнь, у меня — своя...

Когда солнце, выглядывая из-за хребта, бросало лучи на займище, я вешал косу на ближнее дерево и уходил в тайгу по своим маршрутам. А Фрося косила до полудня, потом шла заниматься домашними делами.

По вечерам, если я не запаздывал, опять помогал косить, но усталому работать было трудно, и Фрося, замечая мое состояние, брала у меня косу и говорила:

— Идите-ка лучше на рыбалку. Там тоже дело, к ужину чего-нибудь принесете.

В конце июля, а точнее, по словам деда Егора, с Ильина дня, крупная рыба начала скатываться к Енисею.

Юрий Юрьевич все чаще с тревогой вспоминал, что через месяц-полтора по Мане пройдет ходовая, и река надолго останется без рыбы.

Ходовой, или хвостовой, здесь называли операцию, завершающую зачистку реки от бревен. Однако ходовая «зачищала» реку не только от бревен, но и от рыбы.

От пикетчиков мы узнали, что ходовая, выйдя с верховьев реки в конце мая, сейчас в ста пятидесяти километрах выше Кандалака. В начале сентября она должна была дойти до нашего кордона.

Однажды, когда мы с Фросей косили на займище, к берегу на моторке подъехали пикетчики. На лодке виднелись косы, ворох теплой одежды, мешки с продуктами. Пикетчики ехали на свой покос, на земли лесхоза, которые граничили с лугами заповедника.

Степан, увидя Фросю, крикнул:

— Эй, хозяйка, подь сюды, дело есть.

— У меня с тобой дела нет, — не оставляя работу, бросила Фрося.

— Шибко ты сурьезна, — подходя ближе, усмехнулся пикетчик. — Послушай, ребята балаган хотят поставить у ключа, на вашей земле. Тут нам сподручней. Ты не бойся, нарушеньев не будет.

— Еще чего! — сверкнула глазами Фрося. — Да я вас отсель жаканами выгоню! Голимые браконьеры собрались.

— Да брось ты, — пытаясь уладить дело, миролюбиво продолжал он, — мы и тебе тут поможем. Ребята всю твою траву в обыденок свалят. А ты им бражку сваришь.

— Катитесь отсюда! — сердито закричала Фрося. — Попробуйте только на нашу землю сунуться! Думаешь, мужика дома нет, так измываться дозволю? А ну, катись!

Она замахнулась на него косой.

— Ладно, не ерепенься, — с досадой отступил Степан, — карактер твой неучливый знаю: али с ружья ударишь, али косой башку снимешь. Не зря мужика в больницу наладила, поди изувечила его!

Он хохотнул и, опасливо оглядываясь, поспешил к лодке.

Пикетчики зашумели, заругались. Моторка, застрекотав, пошла вдоль берега дальше.

С наступлением сенокосной страды Инна Алексеевна взялась облегчить заботы Фроси о нашем питании. Однако она приступала к готовке пищи только после того, как вволю позагорает и накупается в реке. Поэтому в полдень мы довольствовались только молоком да горячей картошкой, наспех сваренной на таганке Фросей, приходящей с сенокоса. Инна Алексеевна подавала свой обед лишь к вечеру, на английский манер, причем, я убедился, способности ее здесь оказались довольно слабыми, Фрося готовила вкуснее.

В жаркие дни Инну Алексеевну чаще всего можно было видеть у берега погруженной до плеч в воду. На ней был яркий, оранжевых тонов, купальник, отчего издали казалось, что в реке полощется крупная золотистая рыба. Любила она и поплавать.

Однажды у противоположного берега ее заметил плывший мимо на моторке Степан. Приняв ее, видимо, за туристку, он подъехал и, заглушив мотор, с откровенным восхищением сказал:

— Откеда тут такая краля! На тебя посмотреть — одна услада! Ох, до чего ты баская баба!

Она перепугалась и стала звать Юрия Юрьевича, который разбирал сети на другом берегу.

Степан молча усмехнулся и, дернув за шнур, покатил дальше...

Выполняя наказ Василия выследить Громилу, я побывал в обходе Зайцева, однако за три дня поисков никаких следов медведя не обнаружилю.

Солнце клонилось к западу, давно перевалив за Утесы, когда, усталый, я вышел к реке. Я надеялся добраться до Кандалака с попутной моторкой или туристским саликом — плоты часто плыли по реке. И в самом деле, вскоре я увидел одинокую фигуру человека — он отталкивался на плоту шестом. Салик был крохотный, из трех бревен. Я крикнул, показывая знаками, что прошу и меня захватить.

Человек повернул салик к берегу, и, к своему удивлению, я узнал Алешку из компании чипчиков.

— До Индея плыву, парень, — еще издали предупредил он, — только до Индея.

— Возьми хоть до Индея, — попросил я, — оттуда мне недалече.

Он подплыл ближе.

— Лесник, что ли? — недоверчиво спросил Алешка, оглядывая мое ружье.

Видимо, меня он не помнил, а ружье, наверное, его смутило.

— Сотрудник заповедника, — сказал я, — на Кандалаке живу.

Он молча раздумывал.

— Ну, давай, — неохотно буркнул наконец он, швартуясь к берегу.

Алешка был без рубашки, мускулистое тело его покрывал ровный темно-коричневый загар.

Стоя с шестом, он оглядывал плывущие мимо берега, не обращая на меня никакого внимания.

— А что там, на Индее? — спросил я, желая завести разговор.

Алешка ответил не сразу.

— Кореши ждут, — отрывисто бросил он.

Надо было как-то его расшевелить.

— И чего это по Мане столько молодежи плывет? — с наивным видом заметил я. — То ли дело на Енисее. Там есть что посмотреть, а что здесь, в глухомани?

— Кому что... — неприязненно отозвался он, — только кто из города — тому охота как раз поглуше забраться. Отдохнуть вольно.

— Сам городской? Наверное, в отпуске?

— В Дивногорске работаю. А сейчас — отпуск.

— Вот это стройка! Завидую.

— Стройка мировая. Только что завидовать? Приезжай, работы всем хватит.

— Специальность не та.

— Обучат. Меня вот обучили, бульдозеристом стал.

— Мана не пускает, — пошутил я, — изучить здесь кое-что надо. А то бы поехал.

— А что тут изучать? — изумленно спросил он.

— Зверей, птиц. В общем, животный мир тайги.

Он впервые внимательно взглянул на меня.

— Какое же тут зверье?

Я стал рассказывать. Я видел, он заинтересовался. Нахмуренное лицо его, густо усеянное веснушками-пороховинками, посветлело, настороженность взгляда исчезла, и на крепко сжатых губах порой скользила чуть заметная улыбка.

Услышав о похождениях Громилы, он изумился:

— Смотри, владыка какой! Вот бы захватить его... А я думал — тут совсем тихо, спокойно.

Лед был растоплен. Теперь можно и мне попытаться задать вопрос.

— Знаешь, я тебя где-то видел, вроде ты с чипчикамн был. А ты со стройки, значит, я ошибся.

Он вспыхнул, веснушки его стали яркими, словно искорки.

— Ну и был с ними. Что с того?

— Не верится. Чего ты у них не видел?

— Интересно! — негодующе воскликнул он. — Или они не люди? Они вольные, понимаешь? Чего хотят, то и делают. Я отработаю свою смену, честно, как положено, а потом к ним иду. Братва эта дикошарая, с ними весело.

— Среди них, я слышал, урки есть. Такие до хорошего не доведут.

— Я не урка. Чужого мне не надо, своих грошей хватает. До какого места с ними идти — сам знаю.

— Это правда, что вожаком у них девчонка? Кажется, Аурикой звать?

Он помедлил с ответом.

— Слыхал, значит? Аурикой.

— В чем же ее сила? Девчонка ведь!

— Девчонки разные бывают. Аурика — девка классная. Ее все жиганы боятся. Она себе цену знает. Одним словом, королева! — не скрывая восхищения, заключил он.

Я вспомнил, как он уговаривал девушку перейти на стройку, и осторожно заметил:

— Если она такая особенная, уйти бы ей от чипчиков. К другой жизни.

— Аурике уйти? — удивился мой спутник. — Нет, она не уйдет. Она с малых лет этой жизнью чокнутая. Аурика все пути и законы урок знает. И завязать никому не даст.

— Значит, она и тебя не отпустит.

— Меня? Я не собираюсь уходить. Мне с ними хорошо. Послушай! — внезапно нахмурился он. — А чего это ты выпытываешь? В чужую душу лезешь? А? Тебе-то до этого какое дело?

— Чего ершишься? Я ведь по-хорошему...

— Знаешь что, парень? — сердито оборвал он. — Не вяжись! Не то кореши мои язык тебе быстро прижгут.

Разговор наш расклеился.

Вскоре показалось устье Большого Индея, притока Маны. На дресве горел костер, а около него сидело четверо.

Послышался пронзительный свист. Алешка повернул салик к берегу.

Вот и чипчики, хотя и не в полном сборе. Я узнал гитариста Анику, похожего на цыгана Абрека и обеих девиц — Аурику и Белый бантик. На этот раз они были одеты не столь пестро, или, точнее сказать, полуодеты, как все плывущие по Мане туристы.

Для меня встреча с ними не сулила ничего хорошего. Я мог это и раньше предвидеть, узнав, что Алешка плывет к своим приятелям. Но любопытство пересилило осторожность. К тому же я был вооружен — чего мне бояться?

— Алешка легавого везет! — услышал я удивленный возглас Абрека.

— Ага, в самый цвет угадал! Не этот ли у меня обрез захапал?

Салик пристал, мы соскочили на берег.

— Ты чего, фраер, за расчетом причапал? — зло прищурив глаза, спросил Аника.

— Э-э, так гостей не встречают, — попытался отшутиться я.

— Пошто чужака привез? — недовольно обернулась к Алешке Аурика.

— Напросился попутчиком, я и подвез, — угрюмо ответил тот, — не трожьте его. Он манский, зверье тут изучает.

— А мы при чем? — хохотнул Абрек. — Мы же не зверье!

— Заступаешься, значит? — тихо, почти шепотом, с ненавистью обратился к Алешке Аника и внезапно круто повернулся ко мне: — А ну, фраер, клади ружье. Заместо моего обреза. Может, припомнишь?

Я отступил на шаг, быстро окинул всех взглядом. Аника и Абрек были готовы броситься на меня. Девицы, усмехаясь, молча, с любопытством наблюдали. Алешка, сжав кулаки, исподлобья хмуро глядел на Анику.

— Не трожь! — громко сказал он. — Я привез, я и в ответе.

Аника перевел глаза на Алешку. Рука его потянулась к поясу — там виднелась финка.

— Со всеми фраерами зараз кончать надо... — медлительно проговорил Аника. — У-у, падло, — вдруг рявкнул он на Алешку, — пасть порву!

— Кочумай * , - резко прозвенел голос Аурики. Она мгновенно оказалась между Алешкой и Аникой.

— Заткнись, Аника! — разъяренно крикнула атаманша. — Не трожь фраера. Плыть пора, собирайте барахлишко.

— По-алешкиному, значит? — возмущенно протянул Аника. — Продаешь, краля?

— Послушай, — понижая голос, уже примирительно сказала она, — надоело мне все это. Урки тоже могут отдыхать. Понял? Видишь, спокой вокруг лежит. Аж сердце ноет. А вы тут...

Аника стоял молча, бледный от негодования. Абрек взглянул на него, захохотал, вытянул откуда-то гитару, ударил по струнам и, подмигнув, неожиданно запел:

Речь держала урка,
Звали ее Мурка,
Ловкая и хитрая была.
Даже злые урки
Все боялись Мурки,
Воровскую жизнь она вела...

Аника с озлоблением плюнул и отошел в сторону. Я поразился: быстро же сумела укротить его Аурика! Эта девушка знала себе цену.

— Благодарю вас за вмешательство, — обратился я к ней и тут же с досадой подумал: «Фу, как напыщенно получилось! Словно поблагодарил какую-то леди, а не урку».

Она медленно подняла на меня глаза, в них мелькнула то ли скрытая усмешка, то ли презрение.

— Не темни, фраер, не темни... — сквозь зубы бросила девушка, — да смотри, к нам боле не липни!

В последних словах слышалась едва скрытая угроза. Солнце золотило вершины пихт. На реку упали длинные тени. Чипчики стали собирать и переносить свое имущество на другой просторный салик, который был заранее ими здесь подготовлен. Алешка таскал из леса дрова, на дерне, уложенном поверх бревен салика, вспыхнул костер.

— Давай мостись, — успокаивающе сказал он мне, улыбнувшись краешком губ, и чуть заметно кивнул на Анику, сердито швырявшего рюкзаки на плот: — Ничтяк! Оставь без внимания, дале поплывем.

Салик тронулся на закате. Изгибы реки отливали бронзой. Вода казалась тягучей и вязкой, она шла мимо нас густой темно-зеленой лавой.

Чипчики уселись вокруг костра, только Аника улегся за спиной Абрека и, отвернувшись, дремал, а может быть, делал вид, что спит. Белый бантик зашивала порванную кофту. Абрек, что-то гнусавя про себя, бренчал на гитаре — от расстроенного Аники она перешла к нему, видимо, на весь вечер. Аурика и Алешка, обхватив руками колени, смотрели на берега и тихо между собой переговаривались.

— Хорошо жить так, вольной птахой, — мечтательно проговорил Алешка, — плыть да плыть бы... Только чтобы берега были разные, ныне одни, завтра другие.

— А куда плыть? Зачем? — с раздражением произнесла Аурика. — Некуда нам плыть...

Она прикурила от дымящей головешки. Я заметил, Аурика почти не вынимала изо рта сигареты, она курила здесь больше всех.

— Что значит «некуда»? — удивилась Белый бантик. — К фартовой жизни плыть надо. Эх, мальчишки! — Она закинула руки за голову и потянулась: — До чего же жить хочется! Жить, жить!

Девушка звонко, с восторгом выкрикнула эти слова. Чистый, сильный голос ее прозвенел словно колокольчик.

— Какая же это, по-твоему, фартовая жизнь? — с усмешкой спросил Алешка.

— Не знаешь? Эх, ты! — Она, коротко хохотнув, неожиданно вскочила на ноги, кивнула Абреку, тот понимающе ударил по струнам, и Белый бантик, выбрасывая руки и ноги, быстро задвигалась в каком-то странном танце, смеси твиста и рок-н-ролла.

— Ча-ча-ча! Ча-ча-ча! Плот заколыхался.

— Ошалела. В воду свалишься! — испугался проснувшийся Аника.

— Ша, жорики! — властно прикрикнула Аурика. — Хватит шухариться! Опротивели вы мне до чертиков!

— Глянь, какая! — укоризненно проговорил Абрек. — Разворота нам ныне не даешь. Али отколоться удумала? Это тебя Алешка-фраер марьяжит, точно знаю...

— Я ему помарьяжу... — прошипел чуть слышно Аника.

Аурика гневно дернула головой:

— Нырнуть захотели?

Абрек, пожав плечами, нагнулся к лежащему Анике и, гримасничая, перебирая струны гитары, негромко, на ухо ему, пропел:

Люби меня, детка,
Пока я на воле.
Пока я на воле — я твой.
Кичман ** нас разлучит,
Я буду в неволе,
Кореш завладеет тобой...

Аника одним рывком выхватил у него гитару.

— Не скули, падло! Без тебя тошно.

От неожиданного толчка Абрек едва не свалился в воду.

Наступили сумерки. Очертания берегов стали неясными. От нагретых днем скал веяло теплом. С островов, мимо которых проплывал салик, доносился терпкий аромат цветущей таволги и скошенных сохнущих трав.

Чипчики полегли спать. Я тоже прикорнул на краю плота, где-то позади Алешки. Но сон ко мне не шел. Я заметил, не спала и Аурика. Подперев голову рукой, она молча лежала, с погасшей сигаретой в губах, и задумчиво глядела в костер.

Салик теперь шел в полной темноте. С легким шорохом плыли мимо нас бревна, и трудно было понять, они обгоняют нас или мы их. Иногда бревна тихо прислонялись к плоту, а порою сердито стукались о салик, журчала струйками обегавшая их вода, и салик вздрагивал, словно осаждаемый какими-то водяными существами.

На перекатах таинственно шептались говорливые бурунчики, а когда салик уносило на глубокие плеса, свет костра освещал молчаливо крутящиеся воронки.

В прибрежных кустах и на островах еще гомонились мелкие птицы. Время их песен миновало. Теперь, в конце июля, можно было услышать лишь пеночек. Среди них выделялось размеренное теньканье теньковки-кузнечика и редкие позывы пересмешника — «чигри-чигри-чигри...».

Это было совсем не то, что в начале лета. В природе все стало тише, спокойнее. Звери и птицы уединились в глухие лесные заросли, где растили своих детенышей. Рыба, закончив нерест, уходила вниз по течению и уже редко играла на реке. Разве только какая-нибудь мелкая рыбешка иногда ошалело выплескивалась из воды, пытаясь спастись от настигающего ее хищника.

Над нашим костром взлетали искры. Они таяли в воздухе или, падая, гасли в воде. На поверхности реки плыли созвездия. Было неясно: то ли это еще не погасшие искры, то ли отражение света далеких миров? Казалось, мы двигались по реке, а звезды уносились вниз по течению.

Порой на лесхозовском берегу виднелся костер с сидящими вокруг него косарями. От костра как-то послышалась заунывная сибирская песня — «Глухой таежной стороною», — ее слаженно пели несколько мужских голосов. Временами салик проходил мимо зарастающих куреек, оттуда доносилось сдержанное кряканье уток или оголтелое кваканье лягушек.

А потом опять тянулись лесные молчаливые берега, и только сверчки среди трав да шелест уносимых течением бревен нарушали речную тишину.

Все это было удивительным: и темная река с плывущими звездами, и почти невидимые, пахнущие сеном берега — от них еще излучалось дневное тепло, и шорох скользящих мимо нас бревен, и всхлипывание болтливых бурунчиков на перекатах, и нарастающий шум шиверы, через которую иногда проскакивал плот, и ночные голоса куреек, и молчаливый круговорот течения под крутыми ярами...

Из-за сопок выходила луна. На ее бледном фоне, как на экране, четко обрисовался зубчатый гребень леса, взбирающегося по скалистому кряжу. Кое-где он был выщерблен, наверное, буря повыдергала деревья. Отдельные стрельчатые пихты виднелись на лунном полотне каждой своей веткой, от самого низа до вершины ствола.

Я незаметно заснул. Пробудился от холода, костер догорел. Салик наш прибился к берегу, под какую-то корягу, и стоял, тихо покачиваясь.

Я шестом оттолкнулся от берега, салик неслышно тронулся вниз, по течению.

Из пади подул свежий ветерок. Чипчики, ежась от холода, завозились.

— Смотрите, кто это? — приподнимаясь закричала вдруг Белый бантик. — Гляньте, черт в воде, черт!

Около заповедного берега в реке неподвижно стоял лось. Из воды виднелась только его голова с крупной короной рогов. Издали ее можно было принять за корягу, замытую под яр.

Сохатого на Мане я видел впервые. К реке он вышел лишь ночью, когда здесь не было людей. Я вспомнил рассказ деда Егора, что до сплава лоси на Мане встречались часто.

Проснувшиеся чипчики подняли истошные крики и вопли. Лось рванулся из воды и, сделав крупный прыжок, исчез в тайге.

— Эх, торнуть бы сейчас его, — с сожалением проговорил Абрек, — вот бы он зачапался!

— Так беспременно и торнуть? — угрюмо спросил Алешка. — Однако пусть лучше он на воле живет. Зверь тайгу красит.

— Ополоумел, — захохотал Абрек, — зверя пожалел! Мы на сухом куске сидим, а то бы мясо берляли. Да я бы из одного интереса его убил! Пущай он хоть зря сгинет, мне-то что?

— Ну ты, пуговка свинячья, — с презрением оборвала его Аурика, — разве можешь ты почувствовать? Вся твоя услада жизни — пузырек опрокинуть. Ух, медведь бы вас всех задавил! — добавила она с каким-то отчаянием.

В свете луны лицо Аурики с часто меняющейся гримаской казалось совсем диковатым. Глаза лихорадочно блестели. Алешка внимательно посмотрел на девушку, его, видимо, тревожило душевное смятение Аурики.

— Пошли ты их... — тихо сказал он, положив ей руку на плечо.

После полуночи на реке начал стлаться туман. Он становился все плотнее, пока, наконец, совсем не закрыл берега.

Я пристально вглядывался, боясь пропустить Кандалак, но ничего разобрать не мог. И лишь перед рассветом, когда начала обрадовано лаять Ночка, а ей мычанием отозвался из тумана бычок Пантелей, я понял, что мы плыли мимо кордона.

Чипчики опять спали. На салике теперь дежурил Алешка. Мы с ним подогнали плот к берегу, я соскочил на землю, и салик тронулся дальше.

Во дворе у дымокура, где в сборе были все домашние животные, уже радостно повизгивала Ночка. Увидя меня, поросенок Филя поднялся, приветственно захрюкал и попытался пристроиться к моим ногам. Однако на этот раз я предпочел зайти в дом и улечься в свою постель.

 


* Замолчи

** Тюрьма

Автор →
Владелец →
Предоставлено →
Собрание →
Малышев Юрий
Деньгин Владимир Аркадьевич
Деньгин Владимир Аркадьевич
Юрий Малышев. Тринадцатый кордон

Другие записи

Были заповедного леса. Люди и зверушки. Бытующие понятия
(Из моей записной книжки) — Расскажите нам о ваших милых зверушках. Что-нибудь самое-самое интересное. — А если я расскажу вам о вас, дорогие друзья? Все уверены, что совы днем ничего не видят. Спорят, когда доказываешь, что это не так. Почти никто не знает, что совы и мелкие соколки — полезные...
К. Бальмонт Сибирь
Копия. Леониду Васильевичу Тульпа Дружески   Страна, где мчит теченье Енисей, Где на горах червонного Алтая Белеют орхидеи, расцветая, Где вольный дух вбираешь грудью всей. Там есть кабан. Медведь, стада лосей, За кабаргой струится мускус, тая, И льется к солнцу песня молодая. И есть поля,...
Байки от столбистов - III. Красная икорка
Однажды в Москве я зашел в вокзальный ресторан подкрепиться. Тут же вскоре ко мне подсел какой-то человек в дорожной затрапезе; официантка приняла у нас заказ одновременно, при этом мой визави попросил принести ему «300 граммов коньячку и восемь порций икорки». Дело было в конце 70-х, когда нувориши-цеховики еще стеснялись...
Восходители. Пик Коммунизма - 90
Восхождение по Южной стене пика Коммунизма было для команды еще и психологическим испытанием: всего лишь год, как на этой горе погибла шестерка лучших, они все должны были бы идти сейчас на стену. Мало того, с командой не могли быть Владимир Каратаев и Валерий Коханов — сильнейшие из оставшихся в живых — они...
Обратная связь