Хмурые, не выспавшиеся с утра дворники лениво шаркали метлами по асфальту. Прибывшие поездом граждане, отягощенные разнообразными котомками, разбрелись по вокзальной площади в поисках средств дальнейшего передвижения. Да и потерялись, грешные, в пыльных закоулках и недрах машин.

Площадь была удивительно пуста. Солнышко чуть выглядывало из-за шиферных треугольных крыш зданий, съеживало тени, мягкой теплотой опускалось вниз. Свежая к началу лета зелень нежилась в ласковых утренних лучах, но напрасно. Опять примется день, и поднятая тысячами колес городская пыль припорошит их несбывшиеся ожидания.

На одной из одиноких скамеек, рядом с киоском, где любому без разбора, правда за деньги, отпускают необходимые абонементы на автобусы и троллейбусы, сидел гражданин прелюботытнейшего вида.

Был он не молод и не стар, довольно упитан, и костюм его видавший виды, но не знавший утюга, изрядно смешковался прямо по выпуклостям справной фигуры. Сосредоточенно уставившись на бренное личное пузо, гражданин будто ушел в себя, думал о чем-то вкусном и слега пришлепывал жирными, знающими толк в пище губами.

Особенный интерес вызывал пухлый, дряблый портфель, мирно лежащий на скамейке рядом с одинокой персоной. Сделанный когда-то из кожзаменителя под шикарное крокодиловое обрамление, портфель тот видел в своей недолгой жизни никак не меньше, чем его умудренный хозяин.

Мятое средство для перетаскивания было необычайно дорого своему обладателю. Важно ему настолько, что тот, не мудрствуя лукаво, приковал себя к оному новеньким милицейским наручником фабричного производства. Да так и оставил тело свое отягощенным на всю жизнь, с откровенно неудобными бытовыми и прочими последствиями. Деньги там или россыпи, нам неведомо.

В это же самое утреннее время неожиданно разлетелись массивные створки вокзальной двери. Из них наружу вывалился заспанный и непричесанный, более чем выше упомянутые дворники, молодой человек.

В руках отрок держал огромный зеленый рюкзак кустарного самошива. Глаза паренька лихорадочно, ищуще метались из стороны в сторону. Как будто не прибыл он давешним поездом, а вконец опоздал и теперь наверстывал нелегкое упущенное.

Одет был молодой человек, мягко скажем, неброско. Синие, давненько бывшие олимпийскими штаны, еще не являли дырам его молодое тело, но претерпели такое количество стирок, что истончились и болтались марлевой тряпкой. Видавшая виды обыкновенная красная футболка имела линялый развод и, напротив, на часто стиранную не походила. Но сам детина подтянут, имеет ладно спортивную, широкоплечую фигуру. Хотя ростом он оказался судьбою обижен, и сантиметров десять к ниже среднему не дотягивал.

Руки молодого человека плотно упирались в рюкзачные постромки, но при беглом осмотре производили благоприятное впечатление. В норме привешенные к рельефным плечам, они бугрились развитыми бицепсами и венчались непропорционально большущими кулаками удивительного в природе размера.

Торопящийся мигом слетел с гранитных ступенек вокзала, расчеркнул площадь и сразу же оказался на остановке у киоска. Развернувшись телом в сторону индивидуума на давешной скамейке, он выдохнул в его сторону первую в этот день, но очень важную фразу:

— Папаша, Столбы где?! А то хлопот со мной не оберешься.

Приподняв ленивый взгляд, Боб (а так его звали, уж мне поверьте) почмокал мясистыми губами и задал встречный вопрос :

— Телеграфные или те, на которых оглоедов вешают?

— Красноярские! Ты что не знаешь или шутить со мной удумал?

— Ну и выбирай средь Красноярска. Я что, мешаю? Можешь, к примеру, ближайший фонарь освещения занять, никто супротив не будет. Площадь свободна.

Оторопев от столь непосредственного общения, молодой человек скинул на скамейку рюкзак и уселся рядом с Бобом.

— А ты не из наших? — неловко спросил он у более старшего сотоварища.

— Из ваших, из ваших. Понаприедут из всяких Удмуртий. А ты давай, родемый, разыскивай, хоть с собаками, хоть без. Как величать-то, тебя?

— Юра.

— Ну так вот, Юра, счас поедем, и поселишься хором у Квасца. Он парень добрый, да резвый. На пиво в честь прибытия не налегать. Ты нам тепленьким не нужен, не затем тебя сюда выписали.

— А зачем?

— Зачем? Рекомендовали тебя, голубца, уж больно хорошо. В секции, говорят, тренируешься, к разрядам стремишься, и получается. А нам такие люди сегодня ох как нужны.

Тут говорящий как-то неловко развернулся и воровато огляделся по углам. Повинуясь новому настроению, Юра съежился и осмотрел стороны света вслед за аборигеном.

Аккурат в эту минуту, поднятая солнечным вращением, на скамейку наползла тень от близ стоящего дома. Шорохом дунул холодный сибирский ветерок, и потянуло тоскливой сыростью. Добродушный до того толстяк, разом посерьезнел, отер белым платочком из кармана улыбку с лица и стал походить на усталого милиционера в отставке.

— Творится, понимаешь ли, черти что, — продолжил рассказчик пониженным, а от того скрипучим голосом. — Легенда, понимаешь ли, в жизнь воплощается. А все ее ведают и лезут теперь на Столбы, как говно на мух этих самых.

— А как-кая легенда ? — волнительным голосом вопросил будущий столбист.

— Ну е-мое, это уж ни в какие ворота, — ответил Боб и продолжил...