Первый раз я был на Митре с Колей Молтянским в начале июня. Залезли мы по ходу «Уголок» при ярком солнце, в одних рубашках. Сидим наверху, греемся, любуемся окрестностями. Вдруг подошла туча, и повалил снег. Стало холодно. Решаем переждать снег, а он не прекращается. Тогда мы решили спускаться, пока не задубели напрочь. Связались кушаком метров 8-10 длиной, и договорились, кому в какую сторону прыгать в случае срыва. Метрах в трёх ниже полки, куда надо спуститься, росла кедрушка, на которой мы могли бы повиснуть с двух сторон на кушаке.

Первым спустился я на Колиной страховке. Мёрзлые руки держали плохо, но всё-таки держали. Встал я на полочке в ладонь шириной и приготовился ловить Кольку. Не дойдя до меня полметра, он сорвался и въехал мне ногами на плечи. Мы удержались на полке, а дальше было проще — прошли по полочке вправо и ушли с отвеса в безопасное место — на площадку. Оттуда до земли дошли уже пешком. Только спустились — снег кончился, вышло солнце, и через 5 минут мы отогрелись.

Следующим летом полез я на Митру один. Считал уже себя, как сейчас говорят, крутым скалолазом и лазил куда попало, не задумываясь о последствиях. Вдобавок, лазал тогда в кирзовых сапогах: то ли галош не было, то ли считал, что в них лучше. И полез я с полки средним ходом — Фестивальной щелью. Щель проходила от полки до верху и была немного широковата для расклинки кистями рук. Завис я посреди щели, заклинив в неё руки и носки ног; чувствую, что начинают и ноги, и руки из щели выскальзывать. А наверху сидел Юра Михайлов с веревкой. Видит, что я созреваю, и спрашивает:

-Веревку надо?

Я говорю:

-Нет, не надо.

В ту пору считалось среди нас позором пользоваться веревкой. А он опять:

-Веревку надо?

Я ему:

-Нет, не надо.

Сам же думаю: «А что раньше выскочит? Рука или нога?» Тут он кидает мне веревку, уже не спрашивая. У меня не помню, что вылетело — и я руками ухватился за неё. Вылез, злой на себя.

Запомнился ещё один выход на Митру. Зимой полезли мы на неё с Евгением Ивановичем Коваленко. Взяли с собой девчонку-альпинистку Юльку. Мороз был градусов 25 с ветром. Пройдя по полке к Уголку, я забил в щель ледовый крюк-«морковку», принял Евгения Ивановича и выпустил его наверх по Уголку. Он вышел наверх, а страховать не может — замёрз. Пока он наверху грелся, я тоже грелся: хлопал руками по стене, бил ногами в триконях в стенку, то правой, то левой. Всё это на полочке в ладонь шириной над 50-метровым отвесом. Кое-как Е.И. отогрелся, постраховал Юльку; я пропустил её наверх. Дошла очередь и до меня. Крюк я выбил махом, наверх тоже выскочил быстро, потому что промёрз основательно. Заложили мы двойную верёвку за берёзу наверху и быстро-быстро спустились по ходу Сумасшедший. Верёвку выдернули и метров 200 бегали по пояс в снегу, чтобы согреться, — пока от нас не повалил пар, как от лошадей.

Были и другие выходы на Митру, но эти три запомнились больше.