Бабье лето — чудная пора на Столбах. Мы ведь, и снизу глядя на увядающую роскошь лета, на разноцветье осенней листвы, умиляемся, становимся хоть ненадолго лучше, чище, чем мы есть на самом деле. А там — залезешь на любую вершину, и — вот он, под тобой, лес без конца и без края, море разливанное красок бабьего лета. И сидишь часами, лечишь душу свою, заряжаешь ее благостью на всю неизбежную, промозглую зиму.

А после хорошо спуститься к Слонику и сидеть там еще долго, балагуря с друзьями, оттягивая уход вниз, в опостылевший город. Если же с вами нет друзей, присядьте неподалеку от чужой компании, только компании столбистской, не асфальтовой. В каждой из них есть свои балагуры, вы только слушайте. Осенью 1986 года, вот так присев подле каких-то незнакомых, молодых избачей, я услышал и записал вот это.

— Я умею материться, как Дима Хворостовский умеет петь. Однажды меня назвали даже Ван Гогом мата. Дело здесь вовсе не в многоэтажности построений; обильный мат доступен и любой деревенской бабище. Изысканность того, что принято называть ненормативной лексикой — это удел избранных, и уровень его зависит вовсе не от частоты применения, а от творческого начала. Поэтому мы с Димой условились: он не поет в трамваях, а я не матерюсь со сцены: негоже метать бисер перед свиньями, тратить свое дарование по пустякам.

Ведь на самом деле, представьте себе такое: входит в красноярский трамвай прима-баритон современности, и вдруг — как запоет арию Германна из «Пиковой дамы»! Невзирая на присутствие кондуктора, который там при исполнении служебных обязанностей, понимаешь, и особей различного пола, отличающихся повышенной нервозностью. Вы полагаете, при такой публике в трамвае он сорвет аплодисменты? Как бы не так: его даже не освистают, а — пусть и не столь талантливо, как это мог бы сделать я — обматерят и спереди и сзади. Поскольку Дима никогда не носит с собой корочки народного артиста республики, а трамвайная публика не каждый день ходит на филармонические концерты, то он там и доказать ничего не сможет. Выйдет, как миленький — хорошо еще, если без энергичной посторонней помощи, и будет вынужден усесться в сопровождающий его БМВ.

Я вам точно говорю, что выйдет Дима из трамвая молча, покорно, как и положено русскому творческому интеллигенту, который не внемлет хамству черни. Однако мысленно — о! — мысленно, чуть шевеля губами, Дима им такое скажет, такое! Потому что вырос он — где? Среди шпаны красноярской выросла наша сценическая гордость, заметьте. И это лишь во-первых, а во-вторых — гений, знаете, он ведь во всем гений: за что ни возьмется, все у него получится. Ну, не так легко, изящно и емко, как это могло бы получиться у меня, но, будем справедливы: я тоже могу вытянуть арию Германна, однако на димины лавры вовсе не претендую. У нас с Хворостовским, можно сказать, консенсус: мы друг другу не мешаем, каждый занимается своим любимым делом и в высшей степени профессионально.

Ну, представьте себе теперь противоположную ситуацию: театр уж полон, ложи блещут — и тут я нахально, как Дима в трамвай, выхожу на сцену и обращаюсь к залу с присущей мне гениальностью — обращаюсь с тирадой специфического толка. Вы думаете, у светской этой публики уши завянут? Вы думаете, они таких слов не знают? Еще как знают, и повторяют их куда чаще, чем я — стандартно, неумело, где ни попадя. И вот они слышат со сцены те же, казалось бы, самые слова, но сотканные во фразы таким образом, что кажутся по первоначалу едва не признанием в любви. Ей-ей, дамы замрут от восторга! А когда их кавалеры поймут, что происходят, начнут стаскивать меня со сцены и бить при этом, дамы станут мне аплодировать! Вы понимаете? Дима в трамвае аплодисментов не сорвет, а я в театре — запросто.

Но — побои, это бывает очень больно. И милиция, это очень бывает чревато. Вот поэтому Дима поет исключительно на сцене, и получает огромные бабки, а я не матерюсь в трамваях, и исключительно забесплатно.