Последний поход нашей секции к Большой Бутаковке. Последний и самый славный. Надвигался вечер. Конечная шестерки на Медео удивительно пустынна и одинока.

Конец смены. Водитель нацелен вниз домой, немногие пассажиры-работяги, обслуживающие высокогорный каток, тоже торопятся. Они удивленно оглядываются на нас. А як же... Местный колорит — люди с большими зелеными рюкзачищами.

Скоро пойдет дождь. Мрачные, черные тучи напрочь облепили прилежащие вершины. Ели сразу посерьезнели, набрались из тяжелого, плотного холодом воздуха серости и угрюмости. Они целиком в зиме, они к ней готовы.

А нам плевать. Мы перекидываемся язвительными шуточками и рвемся в бой. Наши ноги зудят в предвкушении нагрузки. Спины самостоятельно подбрасывают рюкзаки, располагая их поудобнее. Мы одеты легко — в маечки, джинсики, но наше снаряжение на уровне и в полном серьезе.

Вот и дождь. Его холодные мелкие капли нисколько не смущают толпу. Идем с Олегом Маликовым передовой группой, на шаг быстрее остальных маломощных. Там с ними тетки, а женщинам по прибытии под скалу и костерчик необходим, и палаточка установленная, дабы переодеться. Вот и поторапливаемся нога за ногу.

Темнеет удивительно быстро даже для гор. Еще не успели спуститься с перевала Ким — Асар, а уже не различишь, что с тропой, только лыжи разъезжаются. Дождик незаметно превратился в мокрый снег, и склоны вокруг стали бы белыми, если бы не темнота. Чуть журчат ручейки и речушки. Они буквально везде, и башмаки давненько промокли.

Но ноги не самое противное. За лето в пояс поднялась трава, обрамляющая тропу. Она набухла снегом, как колосья зерном и жжет будто крапива. Снег мокрый, холодный, я плыву в нем каждым шагом, как ледокол «Ленин» в Арктике. Вечная, обжигающая мерзлота. Переодеться бы потеплее. Боже мой, разве это возможно? Вот так, посреди тропы? Там наверху сделаем костер, тогда...

Спуск траверсом с перевала закончен. Мы в Бутаковке. Олег скрипит зубами, хочет что-то сказать. Я понял, я иду первым. И вот уже не его спина маячит передо мной, а наоборот. Одежда, как ледяной панцирь, острыми чешуйками карябает тело. Снег кончился. Воздух обжигает легкие. Накатывает бездна усталости. Сейчас бы лечь. Темно, спотыкаемся через шаг, но надо дойти. Им нужен костер на стоянке.

Не выдерживают боли, стекленеют и хрустом трескаются пальцы. Я начинаю орать фальцетом какую-то песню. Мы орем что есть мочи ее вместе. Губы лопнули от холода, соленый вкус крови. Лицо покрыто лядиной панцирной коркой. Рот не открывается. Кажется, что трещит кожа на лице.

Я не могу идти, я падаю. Но останавливаться нельзя. С ужасом понимаю, что нахожусь на самой грани. Остановиться — значит замерзнуть. Мороз, настоящий мороз выстудил все живое вокруг нас. И он же сковал нашу поверхность — одежду, склеил губы, резью заморозил глаза. Положение почти безвыходно. И тут нас кто-то догоняет.

Он с фонариком. Одет тепло, весь в шерсти. Луч света выхватывает горы пара вокруг фигуры. Это Витюля. Он насильно вливает в нас что-то горячее, может, спиртное, и мы поворачиваем назад. Он спешит.

Вниз не вверх, и силы заново приходят в тело. Мы согреваемся. Только усталость и боль отходящих от мороза конечностей. Это вполне нормальное состояние. Я знаю. Топаем ножками у перевала. Внизу расцвечены ночными огнями домики на Медео. Там теплая автостанция с лавочками, на которых можно полежать. Но здесь еще теплее, даже жарко с одной стороны. Горит большой, яркий костер. Нас кутают в одеяла. Нас ждут. Над нами смеются и хлопают по оттянутым грузом плечам.

Страшная, казавшаяся неотвратимой пелена уходит. Мы вместе, нас так просто не возьмешь. Вот так и учишься ждать других, думать о других. Идти к ним на помощь и побеждать.

Побеждать вместе с ними, а если надо, то и за них. Горы не признают равнодушия, они мстят за него со всей возможной силой. Горы не прощают нерасчетливости малодушия — они могут убить вас за фальшь. Такая здесь мудрость. Нужно понять ее голос.

К осени вечерами темнеет раньше. Когда заканчивается лето, закачивается что-то в твоей жизни. И хоть мы собираемся каждую неделю вместе, смеемся, танцуем, поем, балагурим — время не уступает нам.

Я бегаю длинные кроссы в среду, пятницу и воскресенье перед скалами. Я иногда бегаю кроссы сам, просто так. Немыслимое расстояние уходит из-под ног за одну маленькую неделю сто, а то и более километров.

Ведь и на обыкновенной тренировке мы бежим не менее пяти — семи. И самое трудное в среду. Самое приятное в среду. Мы добавляем и добавляем километраж. Мы доведены до сумасшествия. За одну тренировку — тридцать километров кросса!

Горбунов по капелькам вдавливает в нас силовую выносливость. Начитался какого-то венгра — гиганта десятиборья — и с ума на наших шкурах сходит. Сам то не очень бегает. Через раз.

У меня два конкурента. Квашнин и Якунин. Один двигает костылями, делая шаги в два раза больше моих. Другой дышит исключительно носом и производит впечатление парового механизма, коему усталость неведома в принципе.

И мы мотаем, мотаем круги по периметру равнодушного, серого стадиона. Мелькают окна, удивленно оглядываются прохожие, и день сменяет следующий, и неделя — неделю. Это самое трудное для меня. Не выношу монотонность.

Квашнин медик. Он говорит, что такие нагрузки не доведут до добра. Горбунов усмехается, отвечает, что сам бегал марафон два раза в неделю. И это не такая уж трудная штука. Организм, он не дурак. Он сам выключится, когда придет время. Он не даст пробежать лишнего и нарушить баланс.

Горбунов читал и лично пробовал это, мы верим. Но выключаются мужики, не ходят на тренировки тетки. Даже Амир пошел на понижение объемов. А остальные не пробегают и половины. Но не наша троица.

Я работаю над педаляжем. Смотрю, как бегают профессиональные легкоатлеты. Учусь не делать ни одного лишнего движения на дистанции. Старшие говорят, что сила в человека приходит через нос. Учусь дышать только носом, как Витюля. И терплю, стиснув зубы.

Но вот и баня, в эту же среду. Благодать Божья. Костыляем на негнущихся ногах через весь город, а потом еще стоим в очередь. Горбунов машет запаренным веничком — и вот уже и парилка. Благодать. Тепло треплет мои мышцы. Тепло забирается вовнутрь тела и влажной волной истомы снимает усталость, превращая ее несгибаемость в недвижимость.

Я растекаюсь по палатям как студень, растворяюсь в воде бассейна, не хочется и дышать. Я кожей впитываю изгнанную кроссом из тела влагу. Я пропитываюсь, наполняюсь ею и прихожу в себя. А потом мы паримся до умопомраченья.

Развалились на лавочках, завернутые в белые простыни, счастливые, как сытые поросюки. Мы обмякли, мы снова готовы внимать нашему тренеру. Он, розовый в красное пятнышко, достает термос с чаем и счастливо таращит на нас голубые близорукие глазки.

— Вот кабан, — указывает он на Витюлю. — Ахиллес. Где вы еще видели человека с таким телом?

Витюля и правда сложен великолепно. Он сух, но могуч. Его плечи в два раза шире чем талия. Пожалуй, он немного большеват для скал. Маленьким лазать легче. Но труд замещает и большее, чем плохие данные.

— Через год, два, — обещают нам, — вы будете такими как Витюля. Все без исключения. Сила и легкость, помноженные на гибкость и координацию.

И я мысленно представляю эту картину, мне нравятся славные перспективы. А Горбунов рассказывает нам о правильной работе ног на скале. Объясняет доталкивающий момент ступни, важность перетекания движений из одного в другое. Он весь в движении, он живет силой движения словно сомнамбула.

Наконец, разговор сворачивает на что-то обыденное. Квашнин рассказывает, как он гонялся за подглядывальщиком:

— Бегу круг, — стоит у окна в женскую раздевалку. Бегу второй, — стоит, таращится. Я как заору — иди сюда гад. Он как полетит, будто блин ошпаренный (в Квашнине роста метр девяносто и голос как у педагога). Ну я пробежал кругов десять, разогретый значит. Мужичишка виляет накоротке, меж кустов, но сдох быстро. Упал — лапки к верху, губенками трясет. Я ему говорю: еще раз увижу, шкуру спущу.

Хохочем долго, с расчетливым наслаждением. Приятно отдыхать, не торопясь. После бани пьем кефир — алкогольный напиток, целых два градуса. За то холодненький и резкий.