Служить мне довелось три года на Сахалине. Все эти годы, месяцы, дни я не покидал Столбов, лазил по ним каждый день, вернее, каждый вечер после отбоя. Я вспоминал какой-нибудь ход и лез по нему, порой до натурального ощущения опасности, сердцебиения: Особый кайф был в том, чтобы въявь представить себе все мельчайшие подробности рельефа, полочки, трещины, цвет и прохладу камня.

Сахалин, казарма в снегу. А там, дома, остались мама, любимая девушка, друзья, Столбы. У тебя нет ничего от прежней жизни, разве что значок, подаренный другом, да и тот можно носить на кителе только с обратной стороны, иначе не разрешают. И — воспоминания.

Поднимаешься в мечтах на какой-нибудь столб и вспоминаешь этот камень зимним, весенним, влажным, при косом вечернем и лунном ночном освещении; вспоминаешь, как пахнет на Столбах весенний воздух, когда снег еще не сошел, запах прелой травы и свежесть утра. Я будто на рассвете выходил из тесной, прокуренной избы, где пил с компанией полночи и шел по тропинке ко Второму столбу, чтобы взобраться на него по Свободе, и никого вокруг, ни души, только я — и Столбы.

Вернулся я в декабре и пошел на Столбы один, как и мечталось. Тщательно собрался, обул так долго ждавшие меня трикони, надел пуховку на толстый свитер; сегодня моей целью были Первый и Второй. Шел не торопясь: мне предстояло свидание.

И вот — Катушки, и я стою под ними с волнением: огромная скала в снегу, залезу-не залезу, но самому странно — конечно же, залезу, о чем разговор, а все равно волнуюсь. В момент наивысших переживаний из-за угла вываливается толпа столбистов, разнаряженая самым нелепым образом: несколько человек в касках, двое с монтажными поясами, на ком-то вывернутые шубы, санитарная повязка с красным крестом, а главное — четырехметровая лестница у них на плечах.

Подойдя к началу хода, они стали бессмысленно толкаться, пристраивать лестницу к скале, карабкаться и падать с нее, доказывать лезущим наверх, что не туда надо, а поперек лезть; лестницу ставили то правее, то левее, отпихивали от нее друг друга, и все это было похоже на пьяный муравейник, если такое возможно представить.

В первые минуты я даже не понял, что это, как принято говорить сейчас, «оранжевая» акция компании «Веселые ребята». Дуська в ней была главным авторитетом, она-то в тот декабрьский день под Катушками и верховодила. После — подружились и много ходили вместе, а тогда — тогда я был вначале ошарашен, и только сообразив, что происходит, сказал про себя: «Ну, здравствуйте, Столбы!». И Столбы приняли меня обратно таким вот необычным образом, и доармейское время сомкнулось с нынешним, как смыкается разорванная вода, будто не было разрыва.

Виктор Коновалов