Маленького лосёнка Лоську подарили заповеднику ребята Тыртежского детдома.

Ребята очень любили своего Лоську, но при детдоме было негде держать лосёнка, и жил он в тёмном свинарнике, куда никогда не заглядывало солнце. Поэтому рос Лоська калекой: бегать совсем не мог и ходил, как тот игрушечный бычок, про которого в песне поётся:

Идёт бычок, качается,
Вздыхает на ходу:

«Ох, доска кончается -
Сейчас я упаду...»

Ребята и решили отдать его в заповедник.

Пришлось мне форменным образом учить Лоську ходить. Каждый день я брала его с собой на прогулку. Первое время мы гуляли с ним в двух шагах от дома, так как уже через десять-пятнадцать минут Лоська уставал и начинал мекать.

На больные Лоськины коленки я ежедневно делала примочки, а главное — заставляла Лоську как можно больше бывать на солнышке.

Несмотря на все старания, Лоська поправлялся медленно, зато очень скоро он так привязался ко мне, что стал гоняться за мной, как маленький ребёнок за матерью. Ни минуты он не желал оставаться один.

Уведу его на солнышко — на опушку леса, а он только заметит, что я ухожу, — ковыляет за мной. Как будто мне только и дела было, что его пасти!

Приходилось его обманывать. Приведёшь на опушку, дождёшься, когда он начнёт пастись, и крадучись убегаешь... Но и это не всегда помогало — Лоська как будто меня караулил, и далеко не всегда мне удавалось ускользнуть.

...Приковыляет Лоська к дому и целыми часами, пока не сжалюсь и не выйду к нему, топчется на крыльце и мекает, надрывая сердце: «Мэ-ээ-э... э-мэ...»

Ну и уродище он был! Четырёхугольная верхняя губа, вся в бородавках, нависла над нижней козырьком, под подбородком какая-то нелепая серёжка, уши торчком, как у осла; пузатый, передние, угловатые в коленках ноги куда длиннее задних, а на плечах лохматая рыжая грива... Настоящее чудище лесное, про каких разве только в сказках можно вычитать!

Шея у Лоськи была короткая, а несоразмерно длинные передние ноги совсем не гнулись, и чтобы достать что-нибудь с земли, Лоське приходилось расставлять их, как ножки циркуля, или становиться на коленки. Он иногда целые часы пасся на коленках.

Весь день Лоська ковылял на свободе, и только на ночь я запирала его в конюшне вместе с конём-Горбунком и козой Иринкой. В конюшне у Лоськи было отдельное стойло с собственными отдельными яслями. В ясли я накладывала ему не сено, как Горбунку и Иринке, а ворох осиновых веток. Это было любимое Лоськино кушанье.

Первым долгом Лоська объедал почки. Ветки же он ел так: засовывал в рот один конец и долго, сосредоточенно жевал, жмурясь от удовольствия. Иногда недожёванная ветка падала на пол. Нагибаться Лоська ленился — он тянулся к яслям за другой.

Очень любил Лоська солёное пойло. Увидев меня с ведром, он бежал стремглав, натыкаясь на все встречные предметы и второпях отдавливая своими копытищами мне ноги. Окунал в ведро морду до самых ушей и, аппетитно булькая, вылавливал из пойла картофельные очистки и корки. Выудив крупную картофелину, он вынимал морду из ведра и принимался с наслаждением хрумкать, а с бороды его текли на пол целые реки... Постепенно здоровье его улучшалось, опухоли на коленках исчезли, и наконец Лоська стал бегать уже по-настоящему.

Когда я шла в лес, Лоська обычно сопровождал меня. Иногда заленится и не пойдёт сразу со мной или по дороге заупрямится и останется где-нибудь на поляне, но я хорошо знала, чем кончаются такие Лоськины капризы, — всё равно, рано или поздно, не выдержит, кинется догонять.

Диги-диги-диги-динь! — это Лоськин колокольчик вызванивает, в лесной тишине далеко-далеко слышно.

Бежит Лоська, а сам слушает: не раздаётся ли впереди мой голос? Сначала было ленивым шагом тронулся, потом рысцой, а теперь уже и в «мах» пошёл, далеко выкидывая длинные ноги в белых гамашах... («Ой, не догоню, ой, ушла...»)

И вот не выдержал, закричал на весь лес, заревел, как дитя малое, от обиды, от страха, что потерял: «Мээээ!»

Сяду я где-нибудь на лесной полянке отдохнуть, и Лоська тут же пристроится, голову на мягкий мох положит, шею вытянет и спит.

Лечь Лоське было всегда ох как трудно! Уж очень ноги несуразно длинные! Складывает их, складывает, потом бух на бок! Вздохнёт, выправит ногу поудобнее и губу бородавчатую от удовольствия сморщит в складочку.

А раз было так. Стал Лоська «складываться», чтоб лечь на крутом склоне, да и «сложился» не в ту сторону — бухнулся на бок и перевернулся через голову. Хотел вскочить — ещё раз перевернулся... Так и катился кувырком под гору, пока не застрял, зацепившись длинными ногами за пень.

Вскочил как встрёпанный и фыркает — испугался!

Постепенно Лоська всё больше привязывался к нам. Они прежде привык доверять людям, а на «Столбах» окончательно стал считать каждого человека своим другом.

Его баловали — такое милое ласковое уродище! А Лоська и рад стараться, просто невозможным попрошайкой стал — только и смотрел, чтоб что-нибудь выклянчить. Аппетит же у него был огромный.

Целые сутки, бывало, дежурит возле столбовских избушек в ожидании подачки, а станут гнать — обидится и ну вопить, да так жалобно, капризно, как балованный ребёнок: «Мэ-э... эмэ... ми...»

Уже немало лет прошло с тех пор, но и теперь ещё многие посетители заповедника помнят милого уродца с бородавчатой губой и нелепой серёжкой под подбородком, который так забавно обижался, когда его гнали прочь, и в каждом человеке видел доброго приятеля, неспособного причинить ему, Лоське, какое-нибудь зло.

Публикуется по книге.
Е.Крутовская. Лоська.
Издательство «Детская литература», 1965

Материал предоставил Б.Н.Абрамов