В советские времена посылали горожан в колхозы, месяца на два – два с половиной, а то и три. И жил там народ от сенокоса до конца уборочной. Работы хватало, кормёжка была в большинстве неплохая, направляли туда, в основном, молодёжь – жить можно. Ну и жили весело!

Помню, приехали в деревню Чубчиково, Каратузский район. Забросили вещи в общежитие, пошли на озеро – купаться. Была жара, все разделись до плавок и топаем по деревне. Старухи глядят из-за заборов и пальцами тычут: «Глянь, голые!» Потом, правда, привыкли; подружились с нами, и на каждую выпивку тащили солёные огурцы и сало, потому как свиней там было – тьма!

В дождь снаряжали гонца в магазин, где продавали минусинский вермут, имевший вкус и запах кирзовых сапог. Обувал гонец болотные сапоги до пупа, за плавки на пояс, как патроны в патронташ, засовывал трехрублевки и накидывал плащ брезентовый с капюшоном. Зайдя в магазин, распахивал плащ и на вопрос продавщицы говорил: «На все!» Если же горючее в магазине кончалось, снаряжали в райцентр пастуха на коне, поскольку по раскисшей дороге даже трактор не мог пройти.

В тот сезон были у нас в коллективе два художника-любителя. И нарисовали они икону. На неструганой доске осиновыми угольками был изображен злобный дядя – бородка клином, один глаз закрыт повязкой, а другой так и буравит тебя насквозь. В руке гранёный стакан. Назвали его – Бог Зяма. Снизу прибили полочку. Вечером ставили ему туда стакан со спиртным, утром стакан был пустой; за ночь выпивал. Также клали туда мелочь, и когда набиралось на бутылку, покупали её… Немного погодя решили, что ему одиноко в углу и в пару к Зяме нарисовали богиню Софью. Рожа у неё тоже была злобная, а в руке – рюмка. Была она сначала в бюстгальтере, потом его сняли. Повесили её в другой угол, и один художник долго смотрел на Зяму с Софьей и думал, чего здесь не хватает. Додумав, схватил нож и метнул его в левую грудь богини Софьи. С ножом композиция была завершена.

Часто приезжали к нам гости из окрестных деревень, так как посланцы завода телевизоров были раскиданы по всему району. Гости просили им тоже нарисовать иконы, так что художникам работы хватало…

Как-то, рисуя очередную богиню Софью, наши художники изобразили на большой доске местную фельдшерицу, девчонку лет 22. Во весь рост, в голом виде и со всеми подробностями. Так она им понравилась, что они выставили её в клубе на сцену во время танцев. Деревенские в один голос ахнули: «Гляди, Танька!» Послужившая моделью Танька тут же скрылась из клуба. Кто-то из наших, вступившись за честь девушки, сломал икону об колено повдоль и выбросил обломки в крапиву за клубом. Художник полез на него с кулаками, тот осознал, что испортил произведение искусства, достал обломки, сбил их с тыла досками и снова водрузил на сцену…

Прошло несколько дней. Мы шли на работу после обеда. Вдруг подъезжает газик-«бобик» милицейский, из него выскакивает полковник и сразу прёт на нас с криком: «Вы, такие-сякие, зачем по всем деревням иконы понарисовали?» Народ ему объясняет, что у нас свобода вероисповедания, так что кому хотим, тому и молимся. Он от этого ещё пуще расходился, орёт, руками машет: «Я вас всех домой отправлю!» А нам только того и надо.

Тут выходит вперёд наш бригадир плотников Витька, тощий, сгорбленный, но жилистый. Протягивает ему ладони и говорит: «Посмотрите на мои мозолистые руки. Я совсем сгорбатился на этой работе» - и неожиданно для всех, а особенно для полковника, продолжает: «Дайте мне взаймы три рубля!» Полковник от такого сразу замолчал, прыгнул в газик и укатил. Мы какое-то время переваривали услышанное, потом все грохнули и долго не могли прийти в себя от смеха…

А бога Зяму при отъезде мы подарили местным жителям, и на прощальной пьянке торжественно приколотили над входом в клуб.