Старейший художник-красноярец Дмитрий Иннокентьевич Каратанов был редкостным бессребреником. В годы Великой Отечественной войны жил он одиноко в маленькой комнате, заваленной холстами и «обставленной» длинным кухонным столом, жесткой кроватью и двумя топорными стульями. Обедать ходил в столовую, а утром и вечером пил крепчайший чай с «пайковым» хлебом и сахаром вприкуску.

Заботы о покупке новой одежды его, кажется, никогда не волновали. Когда пиджак начинал слишком уж лосниться или просвечивать в локтях, к нему приходили жены художников и без особых церемоний поднимали угол матраца, где хранились деньги и промтоварные карточки. Понимая, что это значит, Дмитрий Иннокентьевич пытался возражать:

— Вот... опять вам заботы... Куплю я сам. Ей Богу, куплю!

Но женщины неумолимо отсчитывали деньги, брали карточки и уходили. Через час-другой они так же решительно снимали с него старый пиджак и заталкивали в печку. Зная, что теперь никакие возражения не помогут, Дмитрий Иннокентьевич покорно надевал обновку, чувствуя себя в ней непривычно и страшно неудобно...

Впрочем, случалось и так, что денег в «кассе» под матрацем оказывалось совсем мало.

— Кому отдали? — коротко и грозно вопрошали женщины.

— Понимаете... бедствуют люди... — мялся старик. — Есть тут женщина с детишками... хлеба им не хватает... А мне — к чему они, деньги? Вот я и дал... взаймы.

Много ли денег возвращалось из этих «займов», неизвестно. Да Дмитрий Иннокентьевич о том и не думал. Он всегда был готов отдать последнее...

Однажды холодной зимней ночью старый художник возвращался домой. Свернул с освещенной улицы в переулок, и тут выросли перед ним два субъекта явно подозрительного вида. Тот, что был старше и порослее, окинул критическим взглядом потрепанное пальто и без всяких обиняков потребовал:

— Давай, старик, деньги.

— А что, ребятки, сильно нуждаетесь? — наивно спросил Дмитрий Иннокентьевич.

— Давай-давай! — торопил старший. — Разговорчики...

— Так нет у меня с собой денег, дома они. А дом — вот он, рядом. Зайдемте, поделюсь...

Грабители опешили. Ненормальный он, этот старик, что ли? Ни капли испуга, домой зовет... Дом по всему виду — жилой, не милиция. Какую же ловушку хочет он подстроить?

— Да вы не бойтесь, — успокоил художник. — Не обманываю. Я без подвоха. И деньги есть. Немного, но есть.

Трудно сказать, как это произошло, но только грабители направились за стариком. Наверное, рассчитывали, что в случае опасности сумеют улизнуть...

Вошли в незапертый сквозной коридор. Дмитрий Иннокентьевич отомкнул дверь своей комнаты, включил свет. «Ребятки» опасливо заглянули из-за порога. Никого...

— Ты что же, папаша, художник? — догадался старший, увидев краски и холсты.

— Художник... Да вы проходите, не стесняйтесь. Можно раздеться, у меня сегодня тепло. Чайку попьем.

Парни помялись и сели. Дмитрий Иннокентьевич включил электрический чайник, изрезал ломтиками единственный кусок хлеба, достал с полки сахар, чашки.

Чаепитие прошло в мирном, не лишенном приятности разговоре, главным образом на темы живописи. После третьей чашки парни согрелись, обмякли и попросили разрешения закурить.

Пока гости скручивали цигарки, Дмитрий Иннокентьевич отвернул матрац и выложил на стол все свои капиталы.

— Вот, ребятки... Больше нет. Оставлю я себе на столовку да на хлеб, а остальное возьмите.

— Не надо, папаша, — стыдливо отвел глаза в сторону старший. — Ты уж извини, что оно так получилось...

Парни нахлобучили шапки и ушли. За окном проскрипел под сапогами снег, и две сутулые фигуры исчезли в темноте.

Н.Устинович

«Енисей», № 1, 1964 г.

ГАКК, ф.2120, оп.1., д.226