Тогда я только закончил школу и работал в художественном фонде. Как это порой бывает, все надоело разом: сложности на службе, проблемы в отношениях с друзьями и женщинами, и 7 ноября 1973 года я ушел в одиночку на Столбы, — есть до сих пор такая стоянка Аленка под Львиными воротами, — вот туда. Один и жил там целую неделю, в снегах, при минус 15 градусах примерно. На ночь заворачивался в тряпки, а днем бродил по окрестностям и потихоньку ел свое ведро супа, сваренное еще в первое утро. Достал было и бутылку водки, но как это — семнадцатилетнему парню пить в одиночку? Не стал. Зато ко мне в гости собрался весь лес: дятлы, сойки и сороки тоже претендовали на мой суп. Одну шибко любопытную синицу я поймал, ловко поставив тазик; посадил ее в стеклянную банку, закрыл полиэтиленовой крышкой с дыркой, кормил ее хлебом, и когда мне нужно было с кем-то чокнуться и поговорить — моей собутыльницей и собеседницей была эта маленькая птаха.

На третий день где-то посреди Столбов я встретил целую компанию: пара моих шапочных знакомых вместе с тюзовскими актрисами и актерами. На поясе у меня был намотан изрядный кусок белоснежного репшнура, а им хотелось взобраться не Первый столб, что без этой веревочки решительно не представлялось возможным. Я с удовольствием им помог, а они ответно пригласили меня в гости — в избу Перушка. Идти в гости без какого-то презента было стеснительно, а потому я и не придумал ничего лучше, как взять с собой подружку-собутыльницу, пташку свою. Девчушки-актрисы, конечно, завизжали от восторга, потом крышку открыли и синицу выпустили, чтобы она летала по избе.

Эта компания тоже в Перушке жила дня уже три-четыре, все были рады каждому новому человеку, а потому меня посадили за стол лучшим гостем, тем более, что я еще и новую бутылочку водки принес. Вечер был хорош: повспоминали что-то общее, помечтали о чем-то не шибко реальном, — ну, вы же понимаете, как я распушил хвост в преимущественно женском обществе. Ночевать я, несмотря на уговоры остаться, все же ушел на Аленку, чтобы понежиться в своем тряпье: мужчина я в конце концов, столбист или нет?

Утром я просыпался неспешно; поднявшись, вымел снег со стоянки и решил навестить вчерашних знакомых; они собирались в этот день уходить, но, может быть, еще застану, — чайком, глядишь, напоят. Но, как только я направился от Перьев вниз, под горку, изумился тому, что не видно крыши избы. Тогда я побежал: И прибежал на пепелище. Наверное, и пташка моя там сгорела.

Комментарий Анатолия Шалыгина: — В тот год, когда сгорела наша изба, я жил в Харькове, и о таком несчастье узнал из письма отца. Вернувшись в Красноярск, услышал от разных людей, что сожгли Перушку по распоряжению Елены Крутовской ее приемный сын Итка и Радий Никитин. Слух — не факт, однако на похоронах Джемса Дулькейта подошла ко мне Елена Александровна и сказала, в каком-то порыве откровения: извини, мол, Толя, за то, что я имею косвенное отношение к тому, что избу сожгли.

Да и к тому же — ведь как она сгорела? Не опалилась рядом ни одна веточка, а так может жечь избу только тот, кто любит Столбы и вообще природу. Похоже сгорела Искровка: пепелище, а рядом даже хвоя на соснах не обуглилась.

Анатолий Ильин