Как-то однажды, в первый и последний, надеюсь, раз, я снял звездочку с погон милицейского старлейта, да к тому же его еще и в должности понизил. Право, я сам этого не хотел, да он нарвался, ситуация так сложилась.

Долгое лето в Ялте катилось к своему исходу; я маялся бездельем: по утрам купался на Золотом пляже, после ехал в центр, к почтамту, ожидая вызов на Кавказ, в альплагерь Шхельда. Стало быть, паспорт всегда приходилось носить с собой. В один из августовских дней я завтракал в пляжной кафешке; здоровенный младший милицейский лейтенант долго разглядывал меня за этим занятием, потом потребовал документ и, не раскрывая паспорта, положил его в карман. Назавтра мне предписано было явиться в управление внутренних дел к старшему лейтенанту Карпову. Конечно же, я туда явился. Старлей удивил меня первым же вопросом: «Документ при себе есть?». Разумеется, при мне был на этот раз военный билет, ведь на почтамт я ходил каждый день. И вот Карпов — не раскрывая! — кладет мой последний документ в стол и приказывает вновь прийти к нему назавтра.

Ну, надо сказать, что и мы не лыком шиты: ко второму визиту я подготовился как надо: рассказал о непонятном местному начспасу Славе. Спасатели же в крымских горах всегда работают вместе с милицией, хорошо друг друга знают. Слава пришел в управление со мной и сел во внутреннем дворике под окошком карповского кабинета, так что слышал весь разговор. А послушать было чего. Три опера, собравшиеся против меня, дружно и уверенно заявляли, что документы мои поддельные; что на самом-то деле зовут меня Геннадием; что это именно я в начале июня изнасиловал, ограбил и пытался утопить в море буфетчицу того самого пляжного кафе, в котором я имел неосторожность завтракать. Но, — стал было возражать я, — в начале июня меня в Ялте не было, документы подлинные, да и потом, в этом городе у меня достаточно друзей, которые могут подтвердить абсурдность происходящего. Вы думаете, опера меня слушали? Они упекли меня в КПЗ. Но до того из-за распахнутого окна раздался голос Славы: «Толя, я все слышал, не бойся ничего».

Легко сказать: не бойся, — в чужом городе, без документов, да еще и под замком. Дежурный по управлению, капитан, оказался славным малым, и не позволил операм держать меня в КПЗ дольше определенного законом срока; через три часа я был отпущен под: подписку о том, что покину Крым в течение 24 часов.

Вечером, на экстренном совете, друзья мои, ялтинские альпинисты и скалолазы, вручили мне бесплатную путевку на Кавказ, в лагерь Узункол, и обещали за эти три недели все уладить. А еще потребовали написать заявление на имя начальника УВД о карповских безобразиях, что я и сделал.

Ах, Кавказ! — его нельзя не любить, но мы пролистнем кавказские приключения на этот раз. Вернулся я в Ялту, как и положено, с облупленным носом и ноющими от тяжелого рюкзака плечами. Друзья встретили меня смехом: поди, поди завтра к УВД и взгляни на Карпова. И, кстати, вот тебе квиток о временной прописке, пусть позлится; больше они мне пока не сказали ничего. Назавтра, без пяти девять, я увидел входящим в милицейское здание лейтенанта Карпова. Друзья меня все же подстраховывали, они стояли в сторонке и хихикали. Лейтенант узнал меня, все вспомнил и кинулся было привлечь за то, что я вновь в Ялте, без вида на жительство. Протягивая ему этот вид, я с самым искренним участием осведомился, что это с его погонами случилось, и не надел ли он в спешке позапрошлогодний китель? Домыслите его ответ, я нецензурщины избегаю.

Вот как было дело. В тот день, когда я улетал на Кавказ, в Ялту на отдых прибыл Председатель Верховного Совета СССР Николай Подгорный, — как водится, со свитой холуев. Одним из них оказался высочайший чин, генерал из МВД. Само собой, он сразу ринулся инспектировать ялтинское управление. Зоркое милицейское око усмотрело под стеклом у секретарши начальника мое заявление, и тут же Карпову учинили допрос с пристрастием, срыванием погон и понижением в должности: был старший оперуполномоченный, стал рядовой.

И самое забавное: того Геннадия, насильника, грабителя и потенциального убийцу, арестовали в Гурзуфе именно в час, когда три опера навалились на меня с обвинениями. Пока я сидел в КПЗ, его уже привезли в Ялту. Карпов мог бы смилостивиться, извиниться и не брать с меня никаких подписок. Но он издевался надо мной до конца, оттого я его и не жалею.