Однажды в Москве я зашел в вокзальный ресторан подкрепиться. Тут же вскоре ко мне подсел какой-то человек в дорожной затрапезе; официантка приняла у нас заказ одновременно, при этом мой визави попросил принести ему «300 граммов коньячку и восемь порций икорки». Дело было в конце 70-х, когда нувориши-цеховики еще стеснялись публично демонстрировать свой достаток. Замешкавшись, девушка переспросила, не ослышалась ли она? Тогда человек изобразил руками: «Есть у тебя вот такая хрустальная салатница? Ее и тащи. С верхом».

Официантка ушла и вернулась через пару минут: с милиционером. «Вот этот, восемь порций», — ткнула она алым маникюром. «Предъявите документы», — козырнув, потребовал сержант. Человек в невзрачной одежке недоуменно воззрился на них: «Что: что такое?». И вдруг его осенило. «Слушай, ты, с: — начал он сквозь зубы, но сдержался, скользнув взглядом по погонам, — я художник. Я хороший художник! И я больше месяца работал на Севере. Но я гурман, черт побери, и соскучился по коньяку, икре, крахмальным салфеткам. Только забыл там, в тундре, что иногда их подают в ресторанах мокрицы вроде тебя».

Достав откуда-то из-под свитера красный свой документ, он показал его милиционеру и ушел, не оглядываясь. И так уж был он хорош в своем искреннем и справедливом гневе, а девица в фартучке так нехороша своим бдительным фискальством, что и я поднялся вслед за художником под недоуменным взглядом официантки и понимающим — сержанта. Я никогда его не видел, этого парня, но узнал, узнал его: это был Валера Скворец или Володя Капеля, Гена Горенский или Витя Янов — любой из моих красноярских друзей-художников, бродяг и столбистов.