Рыжего татарина Равиля из Ташкента жестоко избили в субботу вечером прямо возле гостиницы. А в воскресенье мы своей командой пошли обедать в ресторан, расположенный на первом этаже той же гостиницы — единственной в городке. Впрочем, в Тырныаузе иных точек общепита и не было. Да и других городков нет в ущелье Баксана, пересекающего всю Кабардино-Балкарию.

В просторном зале мы едва нашли свободный столик, за которым и разместились впятером, а уже через полчаса пожалели о том, что не перекусили в номере всухомятку. Виноватым оказался я, а вина моя заключалась в невинной просьбе к соседям потише материться. Ох, что тут началось:

Столик нам достался у дальней от входа стены, и я сидел лицом к залу. Справа и слева от меня — два моих молодых спортсмена: почувствовав сразу атмосферу драки, они зажали в руках по две вилки и как бы окаменели. Спиной к залу — две спортсменки: они тоже напряглись и завертели головами, тревожно взглядывая на меня: ты — тренер, капитан команды, решай проблему. А проблема крепко усложнялась тем, что тут же, между столиками, беззаботно бегала моя двухлетняя дочь.

В зале сидело не менее сотни мужчин. Они глядели на нас, и я тщетно искал хоть бы один сочувствующий взгляд: да, был весь спектр чувств — от равнодушия до лютой ненависти, но сочувствия — нет, не было. Измывался над нами какой-то в меру пьяный ханыга. Он чуть не нависал над столиком и несколько раз повторил мне: «Мамой своей клянусь, хлебом на этом столе клянусь: я тебя сегодня убью». Ну, я кое-что слышал о клятве горцев, однако и успокаивал себя, что этот пьянчуга живет не в сакле, а в заурядной, как и у меня самого, пятиэтажке. Тем временем от других столиков неслось: «Уезжай в свою Москву», «Вы у нас Америку хотите сделать» и тому подобное.

Что нас ожидало, я не знал, понимал только, как наивно было бы сейчас встать и пойти к выходу. Поглаживая свою вилку, я смотрел прямо в зал, заклиная себя выглядеть спокойным. Один из моих парней, не поворачивая головы, буркнул: «Ну и что делать будем?» — «Гулять», — ответил я ему, улыбнувшись через силу.

Подозвав официантку, я заказал пару бутылок лучшего вина, большую коробку конфет для дочери — уважительный повод усадить ее рядом — и какой-нибудь деликатес на закуску. Мы и впрямь начали гулять; быстро утолив жажду, повторили заказ, и постепенно сообразили, что все эти злые на нас за что-то люди устроились в ресторане на целый день, поскольку иных развлечений в воскресном Тырныаузе нет.

Тем временем я вспоминал классиков, воевавших или просто бывавших на Северном Кавказе, как, к примеру, Грибоедов, но их опыт совершенно ничего мне не подсказывал, не расстреливать же весь ресторан: времена другие, да и оружия никогда в руках не держал. Тем временем ребята справа от нас, явно шахтеры с молибденового рудника, и впрямь перестали материться, да и как бы вовсе о нас забыли. Но тут ханыга стал заигрывать с нашей двадцатилетней Надей Калининой: Ну, я хорошо знал ее характер.

Пока этот молодец отлучился, я кивнул Наде: позвони! Эта умница просто-напросто как бы сходила в туалет.

Спасение наше пришло лишь часа через два в лице огромного милицейского сержанта. Он появился в дверях и стал медленно оглядывать зал. «Пошли!» — скомандовал я, и мы пошли сквозь молчание. Мы подталкивали Оленьку впереди, а мой отряд из двух сибирских пацанов, столбистов, шел последним и прикрывал нас сзади, хотя уже без вилок в руках. Один лишь ханыга запоздало встрепенулся и кинулся за нами. Шагнув уже за порог, я услышал смачный звук удара и оглянулся. Ханыга валялся далеко, возле стойки, а сержант, озабоченно глядя на свой правый кулак, левой рукой сделал мне бай-бай: уходи, мол, и не волнуйся. Странно, но мы и впрямь успокоились; более того, парни сходили еще за вином, и мы продолжили гулянку вместе с командой ташкентцев.

Только вот атмосферу того зала, ненависть в глазах из памяти не сотрешь.