Хребет, на котором находится Китайская Стенка является по отношению к р.Моховой ее правой стороной. Из Моховой на этот хребет идет тропа, которой обычно и поднимаются к Китайской Стенке. Далее тропа, продолжая ход в южном направлении, выходит на россыпь, спускающуюся в Калтат. Здесь одна тропа идет влево, а другая вправо. Левая вскоре начинает спуск, а правая, долго следуя вершины хребта, идет на юго-запад и после ряда подходов к выходам разрушающихся каменистых грядок вдруг сворачивает влево /на юг/. Вот здесь и начинается Васильева рассоха. Всё время следуя тропой спускаешься вниз к Калтату. Тропинка делается всё круче и круче. Приходится удивляться как по такой иногда чуть не отвесной круче могут спускаться навьюченные кони. А ведь это и есть вьючная тропа от р.Базаихи через Моховую, Китайскую Стенку и Васильевой рассохой в Калтат, за это говорит ее хорошая торенность.

Виды по этой тропе один лучше другого. При значительной высоте и крутизне склона в присутствии разного рода каменных выходов и их россыпей, да если еще там внизу небольшой осенний туманчик, какими сказочно героическими кажутся эти невидимые пади Калтатского ущелья. Дорога трудна, но очаровательна. Но стоит вам сойти ею в Калтат вы попадаете в ельничную долину, приглушенную густотой низовой тайги, мощных зарослей таёжного густотравья и героика гор остается позади. Жалко, что так скоро кончился такой прекрасный и богатый впечатлениями спуск Васильевой рассохой.

Здесь вблизи сливающихся Сухого и Мокрого Калтатов и расположена была избушка, которую мы называли — изба в Калтате у Васильевой рассохи. Избушка была большая и когда-то рубилась как помещение для рубщиков леса для какого-то учреждения, а затем была заброшена и перешла в пользование всяких любителей природы нашего типа, а также охотников и особенно ягодников. От рубки значительно поредел лес на склонах и в долине Калтата, но стоило забросить лесозаготовки, как вечная природа стала быстро залечивать свои раны.

В эту избушку мы хаживали не раз, а нередко проходили мимо, если шли со Столбов или Диких камней. Особенно же было приятно осенью или зимой после долгого пути найти в избушке приют и тепло.

Вот кое-какие выдержки из моего дневника, в который записывалось, увы, не всё и не всегда полно. Казалось, что это и не обязательно.

17 сентября 1917 года — Проходом из избушки Малютки, что в Бабском Калтате Я и Арсён Роганов, задержались в избушке у Васильевой рассохи и заночевали. Избушка из скороспелок, скорее даже маленький барак. Сделана из пихты и на бревнах уже поселился домовый грибок кониофора. Ничего нет особенного в этом, т.к. пихта в коре, а это значит, что для грибка-разрушителя есть все благоприятные условия и для существования и для его процветания. Переночевав, на завтра ушли по Калтату в город.

25 декабря 1917 года — Я, Александр и Николай Нелидовы проводили рождество в избушке у рассох двух Калтатов.

17 октября 1926 года — Идя со Столбов Я, Саша Нелидов и Катя Юдина отыскали избушку пониже знака в ельнике против Васильевой рассохи и проночевали в ней. Как видно избушка уже заросла, и нам пришлось ее отыскивать.

8 января 1928 года — В Калтате у Васильевой рассохи стоит новый барак для лесорубов /изба по близости его еще цела./ Видимо, цела-то цела, да не очень. За эти одиннадцать лет грибок, конечно, поел ее сильно, но для нас особых любителей даже старых, поеденных, избушки всегда были все же избушками и мы в них останавливались. На этот раз я был один и, сидя в избушке и глядя на свой привезенный из Эвенкии таяк, вспоминал эту интересную страну горных лесов на нашем енисейском севере. Впоследствии уже в 1940 году я написал стишок под названием Таёун. Так или приблизительно так называется лыжная палка. Ее я приобрел в Эвенкии в низовьях реки Катанги или Подкаменной Тунгузки и с которой я не расставался в своих лыжных походах в наших Куйсумских горах. Впоследствии я этот Таёун передал в Красноярский музей.

Таёун

В руке Таёун — лыжный посошок
С далекой Катанги в гористой Эвенкии,
Мне подарил его охотник эвенёк
Достойный сын лесной стихии.

Изящный, гибкий жезл, изогнутый и плоский,
Кольцо хомутиком на ровдужных ремнях.
Как все походное он легкий, ноский.
Не раз он мне служил в родных горах.

Смотрю и думаю, как деловито, просто
Устроен этот жезл — опора ног
И вспомнился мне небольшого роста
Раскосый, смуглый, мирный эвенёк.

Я как сейчас вновь слышу его фразу
Для разговора дал" и давши замолчал.
Я принял посох и ни разу
Как следует тех слов не осознал.

И только вот теперь в избушке кривобокой
Я, вспомнив, осознал загадку этих слов.
Так человек сказать мог только одинокий,
Заброшенный судьбой в глуши лесов.

Своя семья, все те же разговоры,
Все темы старые, а новых где же взять.
Излишни перетолки, споры
И некому и не о чем сказать.

И сидя в зимний день, скорей на ночь похожий
Он будет вспоминать таёун и меня,
Как вспомнил я его и в бисере и в коже
С косой блестящею в беседе у костра.

Да может быть не раз худой, высокий люча*
И гладкий, гибкий, лыжный посошок
Придут ему на ум в мороз трескучий
И сократят собой морозов длинный срок.
*люча — русский.
Ноябрь 1940 г.

А о избушке что сказать? Конечно, она завалилась и от нее осталась одна яма, как и от многих ее соседок живших в разные времена на наших хребтах. Они возникали и рушились на глазах нашего и предыдущих поколений и были нужны только им. Но когда встречаешь в тайге такой старый, заросший травой провал или какие-нибудь древесные остатки избушки, невольно в памяти воскрешается и пережитые тобой твои и чужие уюты, которые радовали тебя в свое время. Видимо, эта радость и вместе с нею и грусть о прошедшем, не плохом времени — врожденное чувство каждого бродяжного любителя природы и ее уютов, раскинутых по безбрежьям тайги.

А.Яворский

ГАКК, ф.2120, оп.1., д.8