Красноярские Столбы
СкалыЛюдиЗаповедникСпортСобытияМатериалыОбщениеEnglish

1913 г.

Яворский А.Л. 1913. По-прежнему учусь уму разуму в университете. Теперь я на пятом семестре. Сдаю и перехожу, не блистая отметками. Университет знаком уже полностью. Но чаще всего бываю в ботаническом кабинете. Мои мечты: за время учебы побывать кроме Киева в Москве, Петербурге и Казани, конечно, рухнули и прежде всего потому, что Киевский университет оказался одним не только из худших по науке, но и таким, профессуре которого не доверяли в других университетах страны. В числе таких профессоров был, прежде всего, геолог профессор Армашевский. Это черносотенец, биллиардный игрок и делец, давно забывший науку. Студент, переходивший из Киевского вуза в другой, должен был пересдавать предмет, ибо отметке Армашевского не верили. Он просто подводил собой других своих коллег. На экзаменах он дремал, а студент нес всякую ерунду. Ходил такой анекдот про него: Армашевский спрашивает студента: "Что из себя представляет глобигериновый ил?" Студент, не зная что ответить, говорит: "А это когда зубы мамонта, плавая по воде, тонут, то на дне океана и образуется осадок, называемый глобигериновым илом". И получал удовлетворительную отметку. Говорили также, что Армашевский однажды открыл минерал, называемый армашитом, его вид напоминает массу из отхожего места. Словом, этот профессор был притчей во языцех. У него был и ассистент, который тоже служил предметом глумления студентам. Его прозвище было Каменный мозг. Обычно он спрашивал студентов, показывая на вытянутой руке минерал, взятый с доски с бортиками, на которой педель /сторож/ вносил кучу минералов. На студента он не смотрел, а брал один минерал, подносил его к носу студента, потом другой и, не сказавши ни слова, ставил отметку. А минералы были из года в год одни и те же и педель за серебрушку за день до экзаменов говорил студентам как называются эти образцы. Был, правда, кристаллограф Чирвинский, это был знающий, но первой скрипки он не играл. Физика профессора Де-Метца любили и после первой же лекции устраивали ему шумные овации. Зоологом был Северцев. Он читал лекции как артист с мимикой и вдохновенно. Профессор ботаник и будущий академик Сергей Гаврилович Навашин был строгим человеком и требовал знаний. Это был светило университета и ученый с мировым именем. Анатом Пуриевич и физиолог Зелинский были на своих местах и имели свои печатные учебники. Словом, подводила только геология. На смену Армашевскому приехал /говорили из ссылки/ профессор Андрусов и начал читать живые интересные лекции, но его выжили и Армашевский продолжал опыты создания глобигеринового ила из зубов мамонта. Химия, кажется, была не плохая, но меня не тянуло к ней и я больше всего тяготел к грибам, из университета уходил на службу на станцию и под руководством Виктора Ивановича Казановского занимался всякими грибами.

Яворский А.Л. 1913. Полное название станции, на которой я служил практикантом по фитопатологии, было такое — "Киевская станция по борьбе с вредителями растений южнорусского общества поощрения земледелия и сельской промышленности". Особенно ее поддерживали, видимо, сахорозаводчики. Практикантами была молодежь. На фитопатологическом отделении кроме меня были еще два практиканта Смирнов и Казновский. Первый специализировался на ржавчиных грибах, а второй на несовершенных. Меня же большей тянули к себе трутовые. Помню я ходил обследовать квартиру микробиолога Омелянского, у которого через балкон пробралась течь в квартиру, и завелся домовой гриб мерулиус.

Обследовались разные усадьбы и их плодовые деревья. Давались меры борьбы. Особенно же вызывали для обследования свеклы или как на Украине говорили бураков в лежках, где без проветривания могли завестись грибы, дающие плесень и испортить весь заготовленный для сахароварения материал. А однажды пришлось ехать на завод Лерхе, где мыши поели почти весь урожай и бороться с этими врагами путем разбрасывания мышиного тифа, которого я увез из Киева большое количество. Поля представляли полное опустошение. На один квадратный метр было до 4-х норок, а в некоторых норках до полупуда зерна. Было замешено тесто и в него вмяты привезенные мной бактерии мышиного тифа. Около тридцати женщин, выйдя на работу, взяли в подолы большой комок теста и, идя цепью и отрывая кусочки его, разбрасывали себе под ноги их около норок. Так мы и ходили несколько дней. Вскоре я уехал в Киев. Мыши исчезли, но злые языки говорили, что случившаяся ранняя весна сама помогла, т.к. после случился заморозок и вода, налившаяся в норки, замерзнув, погубила и мышей.

Особенно хорошо боролись со своими вредителями насекомыми энтомологи. Во-первых, их было много, а во-вторых, в них было больше нужды и, в-третьих, им больше верили, а к грибоведам относились пока еще подозрительно, т.к. о грибах вообще в массах знали мало и то только о съедобных. Мне работа нравилась, и я усиленно собирал грибы где бы я ни был.

Яворский А.Л. 1913. На нашу станцию заходил приехавший из Петербурга миколог Апполинарий Семенович Бондарцев. Это было первое наше знакомство. Оно продолжалось в дальнейшем в течении всей нашей жизни.

Особенно же большое значение для меня имело знакомство с Гаврилом Степановичем Неводовским, который жил в Смеле, на юг от Киева и имел там работу на аналогичной с нашей станции, специально организованной сахорозаводчиками. Это был большой энтузиаст своего дела. Он в громадном количестве собирал грибы и хорошо знал их. И вот однажды я поехал к нему и жил у него. Впоследствии до конца его дней я имел с ним дело, и мы помогали друг другу чем могли.

Кроме своей официальной работы он выпускал издание "Грибы России" и вел большой обмен с другими специалистами. Он познакомил меня с литературой и я, разбирая его основную коллекцию грибов, хорошо понатаскался в названиях грибов определенных таким большим специалистом как итальянский миколог аббат Вресадола.

С Красноярском веду переписку и ревниво слежу за событиями там происходящими. Так жалею, что не смог побывать в Бабской избушке первого февраля. А в этом походе кроме Каратанова, Тулунина участвовали Тугаринов и Шнейдер. Ограничился просмотром присланного мне фото. Приблизительно в это время меня вызвали в третье жандармское отделение и долго расспрашивали кто такой Каратанов в Красноярске и я рассказал, что это мой большой друг, с которым мы много жили и бродили вместе по окрестностям Красноярска. Я недоумевал в чем дело и написал Каратанову об этом вызове. После революции 1917 года, когда Тугаринов разбирал жандармский архив, то среди другого материала он нашел одну бумажку и отдал ее мне по принадлежности. В том документе была переписка Красноярского жандармского отдела с Киевским по поводу адресованного мне и перехваченного письма Каратанова. Он писал: "Дорогой мой беззубый малютка! Должно быть последние времена настали! Вера была на Столбах и говорит что рушатся основы Второго". И т.д. /пишу не точно, т.к. письмо затеряно в столбовских материалах переданных Географическому обществу/. Квартирантка Вера, которая с матерью жила в мансарде была на Столбах и придя рассказала о том, что на Столбах каменотесы под Вторым Столбом рвут камни. И вот Каратанов и написал мне об этом событии. В перехваченном жандармами письме подчеркнуты слова ПОСЛЕДНИЕ ВРЕМЕНА, ОСНОВЫ ВТОРОГО ведь царь-то был Николай Второй. Киевский жандармский начальник просил Красноярского выяснить личность Каратанова и Яворского. Вот меня и вызвали. Каратанова не вызывали, как потом я выяснил по приезде в Красноярск. Словом, чуть не раздулось дело. Вскоре я и забыл об этом и с головой ушел в занятия, т.к. начинались зачеты и экзамены.

Яворский А.Л. Окр. оз.Шира.
Могильники хакасов по р.Карышу
Живем мы той же кампанией енисейцев и красноярцев теперь нас двое: я и Сергей Лысенко из Красноярска. Вегетарианствую по- прежнему и чувствую себя хорошо.

Не помню точно, но, кажется, в это время был в Киеве шумный процесс Бейлиса, обвинявшегося черносотенцами в убийстве Володи Ющинского /христианского мальчика/, кровь которого, якобы, нужна для сочней к еврейской Пасхе. Процесс был раздут, и на суд над Бейлисом съехалось много разных общественных деятелей. Сошлись две враждебные друг другу стороны: реакционные черносотенные организации и прогрессивная общественность. Газеты обеих сторон печатали отчеты из зала суда и отклики на это событие. Я, как-то раз обедая в вегетарианской столовке, услышал сзади себя голос одной курсистки: "Какой вы счастливый!" "Почему?", - спросил я. "С вами сейчас будет сидеть Короленко". В это жe время заведующий столовкой ввел в комнату, где за столом для трех пока сидел один я, седоватых людей мужчину и женщину, которые и были супруги Короленко, их посадили ко мне за столик. Я съел первое и ждал второе блюдо. Короленко я узнал, т.к. его портрет я видел раньше. Он, обратившись ко мне, спросил:

- А вы давно здесь обедаете.

- Да уже два года, - ответил я.

- Ну и как вы себя чувствуете?

- Хорошо.

Не помню как это вышло, но после вопроса откуда я, когда я ответил что из Сибири и Короленко спросил из какого города, я сказал, что из Красноярска. Мадам Короленко даже чуть привстала от неожиданности, видимо, и оба горячо стали просить меня передать большой привет своим красноярским друзьям Крутовским и особенно сестре Крутовского Любови Михайловне Розинг, с которой у Короленок была большая дружба. Что, конечно, я по приезде в Красноярск и сделал. Поев второе, я встал, распрощался с Короленками и ушел домой.

Оказалось, что писатель специально приехал на процесс Бейлиса и выступал как его защита. Какое оживление было на улицах Киева в связи с этим событием. Суд длился долго и, несмотря на все усилия реакции и судейских, Бейлис был оправдан. Особенно вечером этого дня раскупалась черносотенная газета "Двуглавый орел". На ней было только одно напечатанное наискось: "Один жид оправдан - все скиды осуждены!" В этом большими буквами напечатанном черносотенном начертании была как бы вымещена вся злоба на неудавшуюся провокацию. Я на суде не был только, потому что в принципе не люблю этот обычай судить человека.

Как-то я был у одних знакомых девиц и, разгрызая что-то, я почувствовал, что у меня лопнула пластинка верхних зубов. Что делать? Я сказал, что забыл, ведь мне надо было куда-то сейчас идти. Мгновенно простился и пошел домой. Через неделю у меня была новая пластинка, и я пошел к сестре в гостиницу, где она в это время жила и стал испытывать крепость искусственных зубов. Я, открыв квадратную коробку монпансье Ландрина, стал раскусывать отдельные карамельки и закрыл коробку только тогда, когда в ней не было ни одной. Пластинка проверена, можно не боясь грызть что угодно.

А вспомнил я попутно как я оскандалился, когда в вегетарианской столовке я, увидев в меню слово "кукуруза", попросил подать мне это незнакомое мне блюдо. Я взял нож и начал резать початок кукурузы как колбасу на отдельные круглые кусочки. Нож не берет и я в недоумении положив его, не зная что делать, оглянулся на сторону и встретился с улыбающимся студентом. Он с недоумением смотрел на меня и спросил:

- А вы разве раньше не ели кукурузы?

- Нет не ел.

озеро Биле (А.П.Ермолаев).
1913 
Тогда он взял в руки початок, смазал его ножом маслом и, вращая, начал отгрызать зубами зерна. Попробовал и я, но у меня как-то не выходило, а было вкусно. И все же и этому трудному делу я научился. Вот уж действительно, не Боги горшки обжигают.

В этом году в своем общежитии мы развлекались по-разному, кто как мог. Иногда снимались. Вот одна из таких фотографий: я, изображающий покойника, лежу на смертном одре, а мои рабы полуголые завернутые только в одеяло Колька Хлюнин и Сережка Лысенко оплакивают меня, своего господина. Тут же монах Сашка Станкеев читает над усопшим молитвы обряженный в соответственный костюм монаха с капюшоном. Или снимок меня в виде Мефистофеля по скульптуре Антокольского. Снимали себя через простыню, повешенную в дверях с задним светом и выходили точные тени, конечно, похожие на нас.

На лето, сдав экзамен и перейдя на шестой семестр, я поехал в Красноярск и по приезде, остановившись в мансарде, сразу же пошел на Базар, где, накупив зелени и картошки, я пошел на Столбы и через 4 часа был под ШШЕЙ, где и застал Митяя Каратанова. Это было 28 мая. Встреча, объятия, разговоры и, конечно, чай по-Каратановски, заваренный цветом как голенище. А надо сказать, что перед этим у меня было новое в пищевом режиме: я 9 месяцев не пил чая, заменяя его водой. И вот, выпив дружеского напитка пару чашек, я почувствовал впервые, что у меня есть сердце и даже точно в левом боку. Я лег и сообщил об этом непривычном явлении Каратанычу. Но пить чай все же начал, чтобы не огорчать друга.

Вскоре в Красноярск приехал из Минусинского уезда мой второй после Каратанова друг Кынка Гидлевский, с которым мы когда-то мечтали идти в народ, но жизнь как-то развела нас по разным путям-дорогам и мы вот опять встретились снова в Красноярске. На Столбах с Каратановым я пробыл с 20 мая по 2 июня. О Гидлевском я написал отдельно, прилагаю эту писанину сюда же.

А теперь немного скажу о бывшей нашей Третьей Каратановской компании. Она распалась. Многие поразъехались. Девицы повыходили замуж, а кто просто перестал ходить на Столбы и с ними встречался лишь в городе. Но свято место не бывает пусто и к нам постепенно начали вклиниваться новые, более молодые люди обоих полов. Так появились Нелидов Николай, Надежда Шапир, Андрей Гидлевский, Наташа Плесовских и Дуня Овсянникова. Появился на горизонте снова Арсен Роганов и с ним Нюра Рудковская, но точно установившейся компании пока еще не было. Она станет постоянной немного позднее, в связи со строительством избушки. Остановки теперь у нас всякие, но все же в районе Четвертого Столба. Об этом смотри приложение, написанное мною в связи с описанием стоянки Новый Клуб. Я его просто прилагаю здесь для общего сведения. Лучше все же перечислить эти стоянки года: ШША, Новый клуб, Под окном в Европу. И это все в зависимости от состава компании, от погоды, настроения или просто чьей-то фантазии.

Здесь, вдоволь набродившись, мы залеживались на пляже и загорали, превращаясь в обгорелые головешки, после чего переплавлялись в город и шли в какую-нибудь столовку есть простоквашу. Здесь видели в своих чепечках сидящих студентов поляков, присмакивающих простоквашу и слышали их обычное: "Смачно, квасно млеко".

В эту осень бродили особенно много.

Из Красноярска получил письмо, в котором меня извещали, что 25 сентября с низовья Енисея приехал Нансен и как его встречали в Красноярске. Жаль, что меня не было там, хотелось бы взглянуть на этого интересного и несомненно геройского человека, да еще и человечного.

К концу года я перешел в седьмой семестр и 13 декабря подал прошение об отпуске по 15 января 1914 года. Это я по договоренности с Гаврилом Степановичем Неводовским решил ехать к нему в Смелу и заниматься с его грибным громадным гербарием, что я и сделал.

В Красноярске в этом году меня рисовали: 1/ Алексей Вощакин. Своим живым и ожурным и до некоторой степени изящным почерком он чернилами изобразил меня в задумчивой позе и в виде идущего с тростью, 2/ Углем меня зарисовал Костя Поляшов, оба ученика Каратанова по рисовальной школе. Последний рисунок голова. Это однажды по приезде в Красноярск я зашел в бывшую фотографию Пикулевича, которую теперь обратили в рисовалку. И там меня и усадили начали мучить неподвижностью.

11-го июня я, Митяй Каратанов и Женька Зубковский, Каратановский ученик по рисовальной школе пошли со Столбов на Крепость, вернее через Столбы. Женя был удивительно наивный мальчик. Так еще на Столбах я, как будто спохватившись, сказал Каратанычу: "Как жаль, что мы не захватили с собой лимона". Каратаныч сразу догадался, что у меня лимон в котомке и сказал: "А ты поищи в тайге, они ведь на ёлках бывают". Женька недоумеваючи посмотрел на него. Я пошел в ручей за водой и захватил незаметно с собой лимон. Ходил умышленно долго, а когда пришел и навесил над костром котел с водой, то достал из кармана лимон, подал его Димитрию и сказал: "Да, нынче неурожай на лимоны. Ты знаешь, в ельнике, над ручьем всего два, я и взял один побольше, другой пусть дозревает". Женька принял все это за чистую монету. Так вот еще в городе, идя на Крепость, я сказал своим спутникам, что я их только провожу до Гремячьего, т.к. мне надо в 5 часов вечера быть в городе. Женька страшно жалел, что распадается компания. Нагрузившись, мы вышли с Каратановского двора и дошли до Гремячьего. 3десь я заявил, что я, пожалуй, перееду Енисей, ведь еще рано и вернусь. И переехал. Потом я решил, что могу еще проводить до начала Каштака, потом до его вершины, затем до Манского сворота, до Сворота на Дикий /с Манской тропы/, до Барьера, до перехода через Калтат, до Дикого и наконец, придя на Крепость, я будто бы сильно заволновался, т.к. по моему вычислению на обратный путь мне оставалось времени всего один час. "Женя! – сказал я, - давай скорее собирай хворост и разводи костер" и указал ему место за большим камнем. Он убежал за камень, а я надрал мху и лег на землю в сторонке от стоянки. Митяй навалил на меня мох и когда с дровами вернулся Женька, сказал ему: "Боюсь, что Сашка не успеет к 5 часам, говорил ему, не провожай". Женька тоже сгрустнул. Потом Каратаныч подозвал его к месту моего сокрытия и сказал: "Женя, знаешь вот в этой кочке какой-то зверек, видимо, живет, а вот и его норка, надо раскопать и посмотреть". Женька с азартом принялся было за дело, но я пошевелился, и он в испуге отлетел от кочки. Теперь штурмовали норку в кочке уже оба, вооружившись палками, и каждый раз при моем вздрагивании они отбегали назад. Конечно, в конце концов меня выявили, и Женька разочарованно сказал: "Ну, ей Богу, опять обманули". Он был так наивен, что мы его обманывали на самых простых вещах, а он все верил. Такое наивное воспитание дали ему родители.

Прожили мы на Крепости 2 дня и вернулись в город через Развалы и Калтат.

Я решил съездить на Шира, где тогда был с семьей Александр Петрович Ермолаев. Я собрался и думал, поехав на пароходе до Батеней, там сесть на велосипед и добраться до Шира. Давали мне и велосипед, но нагрузка была такова, что я никак не мог сесть с земли на велосипед, т.е. заскочить в седло. А когда я сел с подставки, то сразу же и свалился. А груз был такой: 2 пресса, 2 стопы бумаги, топор, шуба, провизия и прочее, не вместившееся в один мешок за спиной, а потому еще 2 полумешка через оба плеча. Ведь я насчитывал ехать на месяц. Поэтому я отставил велосипед и 13-го июня выехал на пароходе на Батени.

Приехав на Батеневскую пристань, я нагрузился своими мешками и в 8 часов вечера вышел с парохода, взял прямой путь на дорогу в гору, предварительно спросив куда идет эта торная дорога? Оказалось, что на Шира. Я зашагал столбовским привычным шагом. Вскоре, вспомнив, что сапоги еще пригодятся там, на месте я их снял и пошел босиком. А почва, давно не бывавшая под дождем, была твердая как камень. Шел я шел и вот начали меня нагонять те, которые задержались, ища в соседнем селе Батени возчиков. Кое-кто проезжал, не останавливаясь, а двое: еврей и еврейка, ехавшие лечиться от тучности, просили сесть меня или дать свой багаж. Но я отказался. Они покачали головами и поехали впереди меня, наверно, удивляясь моему упрямству. А я просто не любил ни чьих услуг там, где сам мог что-то сделать, а в данном случае самостоятельно придти на Шира.

Около Бейбулука на меня напали шесть больших псов, что охраняли Четвериковских тонкорунных овец, два года назад переведенных сюда с северного Кавказа. Сейчас среди этого большого стада была большая эпизоотия, и Четвериков потерял много овец. Я пробовал не обращать внимания на собак, а они все нажимали на меня. Что делать, чуть уже не за пятки начали хватать эти громадные псы. Тогда я сел и они, не ожидавшие такого моего положения, сразу бросились в россыпную. Я успел снять с боков два побочных полумешка и их погон надел на изгиб локтя. И как только собаки приближались ко мне, я крутился вокруг себя и вместе с мешками с боков делался особенно широким. Псы, быстро подлетев ко мне, так же быстро отлетали от моей крутящейся живой карусели. Так я и прошел около двух верст, когда псам надоела эта свистопляска и они один за другим отстали от меня.

Так я прошел какое-то озерко слева и дальше, где напился воды из неизвестного еле-еле бегущего ключика. Не доходя 7-ми верст до Шира, я перешел вброд речку, как после оказалось имеющую название Сон и знакомую мне по 1909 году. Отсюда я увидел и Озеро Шира, оно было впереди и вправо. В 8 утра я пришел в почтовую контору поселка Шира и увидел напротив на терраске пресс. Ясно, что это была квартира Ермолаева. Итак, я у цели. 60 верст я прошел ровно за 12 часов. Ермолаев живет здесь целой семьей: жена, сестра жены и теща. Все старобазарные красноярцы и хорошо мне знакомые милые люди. С сыном тещи Таисьи Максимовны Антошей Аксентьевым мы вместе работали в музее, а в их семье я не раз бывал. Хожу, брожу, собираю растения высшие и грибы и помогаю Ермолаеву в его сборах.

Шира - озеро горько-соленое и живности в нем нет, а в 4-х верстах от него пресное озеро Иткуль, откуда Шира берет воду для питья. На Шира курорт и много всяких больных, особенно ревматиков. Говорят, что в озере есть йод, чем оно и полезно. Близко озеро Шунет с грязями, которые привозят на Шира и тоже лечат больных. На Шира есть церковь, почта, курзал. Озеро красиво по своей воде в различные периоды освещения. Спокойное оно, быстро и без ветра может сделаться бурным и по нему вдруг заходят такие волны, что, попадись на середине в лодке, может перевернуть. Вдали на приличном расстоянии от озера и друг от друга две сосны прозванные курортниками Сосна любви и Сосна разочарованья. Оказалось, что это не сосны, а лиственницы.

По пути на Иткуль слева попадаются скалы с отпечатками девонского периода ракушками. И недалеко от этих скал начинается так называемая Долина смерти. Это ряд курганов, идущих не на одну версту. Со всех их Ермолаев снимал эстампажи /с боков/, а с их стен делал снимки, предварительно оттирая щеткой с соляной кислотой, новые надписи в виде сердец прожженных стрелой. При этой процедуре старинная краска, разведенная на минеральном масле, оставалась нетронутой, и камни обретали их прежний вид времен их постановки.

Много интересного можно повидать на Шира при желании. Бродили мы с Ермолаевым и по Карышу, впадающему в Иткуль. Однажды там, увидев на березе шкуру коня, пошли по долинке искать и нашли бубен, а дальше колотушку от него. Дальше не пошли, а возможно, что нашли бы самое погребение шамана. Все это ночью уже мы вынесли на Шира. По Карышу много надгробий хакасов и около растет сибирский крыжовник. Видели там и древнюю шахту, заглянув в отверстие которой я увидел в беспорядке лиственницы, бывшие в виде лестниц, видимо, в эту шахту. Были и на озерах Беле и Сарадей. Интересно провел я время на Шира и выехал вместе с Ермолаевыми снова на Батени 8 июля.

В Батенях раскапывали какие-то могильники, и как сейчас помню один был младенческий маленький и огороженный камнями. Парохода еще не было, и мы его ждали на пристани у Батеневского быка. От нечего делать я пошел лазать с берега на бык. Идя сначала почти в горизонтали по выветриванию пластов, я незаметно все забирался выше и выше и был уже почти у вершины утеса, когда тропинка, вернее ребра породы незаметно сошли на нет и я оказался перед дилеммой: ни туда, ни сюда. Вперед идти нельзя, т.к. некуда ступить и повернуться тоже нельзя, так как надо для этого сильно отклониться над большой пропастью над Енисеем. Долго стоял я и соображал о дальнейшей возможности. Наконец глаз уловил верху и чуть сбоку едва уловимую зацепку. А порода сыпучая, не так как на Столбах. Теперь ищу опору для ноги. Вроде нашел. Соразмеряю общую ситуацию. Выход один: надо пробовать. Решаюсь. Посыпалось, но перестало. Кое-как с большими усилиями и осторожностью все же вылез на верх быка. Сел и долго сидел, глядя вниз туда, куда безо всяких мог полететь, а высоко и даже немножко неприятно. Подумал: "Черт занес тебя по такой неверной почве как сыпучий песчаник и на такую высоту. А все желание посмотреть на живущих здесь птиц. Видел стрижей, они со свистом носились около меня и соколов, постоянных спутников этих скалистых отвесов над водой. Пришел вниз к берегу и ничего никому не сказал, чтобы не ругали.

А парохода все нет. Много ожидающих. Среди общей массы выделяется один черный красивый человек. Это Иваницкий с Чебаков. Он не пошел в дом ожиданий для приезжих, а остановился на берегу. Около него какой-то человек, видимо, как говорят, из своих. У них маленький самоварчик и он кипит, а его хозяева пьют чай, сидя на раскладном стуле. Про Иваницкого по Минусинской степи много рассказов, былей и небылиц. По слухам он на пароходе доедет до Красноярска, а там в Париж стрелять по голубям или по тарелочками, конечно, получит приз. Стрелок он замечательный. Говорят, что он выбивал пулькой из зубов едущего верхом хакаса трубку. Надо же такую смелость и нахальство. Он же золотопромышленник и коневод. В Чебаках у него оранжерея, где цветут и плодоносят персики. Но даром же, когда я бродил около озера Шира, то, заметив недалеко от курорта чью-то огороженную жердями юрту, нашел во дворе красивую с желобками косточку персика. Оказалось, что эта юрта так и стоит тут зиму и лето и в ней бывает иногда в теплое время ее хозяин Иваницкий. Он часто в сопровождении своих близких людей ездит месяцами по горной тайге в разведку на золото и бьет шурфы. Продает свои золотые заявки даже англичанам и бывают случаи, что, купив такой заявок с хорошим показателем золота, такового дальше не получают. Видимо, это ловкость рук и очередной обман. В общем, он живет богато и интересно и пока что все сходит с рук.

Пришел пароход, и мы поехали в Красноярск. С нами ехали и те супруги толстые евреи, которые на Шира лечились от ожирения. Я вспомнил свою встречу с ними, когда бродил полуголый с котомкой и просом, а они ходили с бутылкой ширинской горько-солевой воды и стаканом и время от времени выпивали слабительную воду. Их несло и они худели. "Ах, как мы вам завидываем", - сказал он мне и покачал головой, а я подумал: "А я вот вам не завидую", но, конечно, не сказал ничего.

10-го июля мы были в Красноярске, а 11-го уже шли на Крепость в Развалы. В это лето хороводились у Михаила Черемнова, что жил недалеко от мансарды у Пихтовниковых. Там всегда было весело и людно. Мишка только что вышел из тюрьмы и называл он это учреждение тюрягой. С ним была в тюряге и его тогдашняя жена Клавдия, которую все звали Бабой. Помню целую серию частушек из тюрьмы, которые напевал Михаил. Одна такая: "В тюрьме мы сидели, о тысячах мечтали, а из тюрьмы мы вышли окурки собирали".

23 июля в записях значится Вахта на Енисее. Это мы с Каратановым были там, но как мы туда попали вышло из памяти, а что спускались лодкой это помню хорошо.

С 28-го по 30-е я провел у Мишкиной «Бабы» на рч.Улуе в селе Покровке, где тоже делал сборы грибов и вернулся в Красноярск. Из своих записей оказалось, что я побывал: 11 августа на Столбах, 13 августа на Калтате, 17 августа снова на Столбах и с 20 и до 23 опять же на Столбах. Их я, видимо, не забывал и при первом удобном случае шел на поклонение к ним.

23 августа я выехал в Киев и по дороге 31-го сделал остановку на железнодорожной станции Тафтыманово Уфимской дороги на один-два дня. Там была в это время моя мачеха с дочкой Ксенией, и она лечилась на кумысе. И вот мы с мачехой и сестрой и еще несколько человек поехали там в поле. Взяли с собой еды и сварили жирного бараньего мяса целый котел, а начала приближать гроза и наши полевики решили ехать, не дожидаясь и не есть уже готового варева. Подозвали мальчишку подпаска башкира и сказали: "Ешь". А сами стали собираться. И пока собирались, мальчишка управил весь котел, рассчитанный, по крайней мере, на восемь человек и уже облизывал ложку. "Вот так жрец, - подумал, - а ведь это куда почище столбовского аппетита".

В Киеве снова служба и учеба. По воскресным дням выход в природу и, конечно, совместно с курсистками и их руководителями. Ходим на Труханов остров, где работает женоненавистник художник Лапин. А как он хорошо рисует зверей. Это исключительный анималист. Его иллюстрации к басням Крылова просто изумительны. Особенно хороша лиса. Он просто влюблен в это животное и в зоологическом саду он часами просиживает перед клеткой с лисой, изучая ее мимику. Каждая Крыловская строчка басни "Лиса и ворона" или "Лиса и виноград" это же все шедевры. Вот она эта лиса подходит к дереву, вот встает на цыпочки, вот поворачивает голову к лисе и сколько этих. Вот они, у каждой строчки свои.

Близко познакомился с Эдуардом Вильгельмовичем Шарлеманем. Это тоже интересный человек. Бродяга и ученый. Зоолог-наблюдатель. Он обычный житель на биологической станции имени Кесслера на Трухановом острове против Киева.

А.Яворский

ГАКК, ф.2120, оп.1., д.52


    

А.Л.Яворский. 1913 г.

Автор: Яворский Александр Леопольдович

Владелец: .Государственный архив Красноярского края

Предоставлено: .Государственный архив Красноярского края

Собрание: А.Л.Яворский. ГАКК

 Избы

Бабская изба

Новый клуб

Окно в Европу

ЩА (ШШИ, США)

 Компании

Каратановская

 События

Распил камней у Первого Столба

 Люди

Гидлевский Андрей

Гидлевский Кенсарин Иосифович (Кинка, Кынка)

Зубковский Евгений

Каратанов Дмитрий Иннокентьевич (Митяй, Граф, Миндозо, Загудело)

Крутовский Владимир Михайлович

Крутовский Всеволод Михайлович

Нелидов Николай Николаевич

Овсянникова Евдокия Ивановна (Вяземский пряник)

Плесовских Наталья (Иланский институт)

Поляшов Константин

Роганов Арсений Иванович

Рутковская Анна

Тугаринов Аркадий Яковлевич

Тулунин Авенир Федорович (Венька Бурундук)

Шапир (Горбунова) Надежда Матвеевна (Заноза)

Шнейдер Евгений

Яворский Александр Леопольдович (Липатич, Длинный)

 Скалы

2-й Столб

4-й Столб

Дикарь /Дикий камень

Крепость

Развалы

Rambler's Top100 Экстремальный портал VVV.RU

Использование материалов сайта разрешено только при согласии авторов материалов.
Обязательным условием является указание активной ссылки на использованный материал

веб-лаборатория компании MaxSoft 1999-2002 ©