Красноярские Столбы
СкалыЛюдиЗаповедникСпортСобытияМатериалыОбщениеEnglish

1905 г.

Зимой при первом удобном случае, а таких случаев в прошлом было немало, я бывал в общественном собрании и танцевал с девочками ровесницами. Помню одну из них, которую звали Вавочка Новицкая. Это была очень хорошенькая блондинка, и она мне нравилась. Отец ее был вроде какого-то инженера, и я даже не помню где и как я познакомился с ней, только не в скверике на большой улице. Однажды, когда мы оттанцевали вальс, она мне сказала, что ее мама хочет посмотреть на меня. И мы пошли в следующую комнату-гостиную собрания, и Вавочка представила меня своей маме. Мамой оказалась пожилая женщина с такой нашпаклевкой на лице, как будто ее начал жирной кистью размазывать художник, да так и не окончив, бросил. Вся в завитках и каких-то финтифлюшках в волосах она мне показалась такой и страшной и смешной, что я невольно рассмеялся, подавая ей руку. Я, видимо, тоже произвел на нее какое-то отрицательное впечатление и это было видно из того, что она сказала, показывая на меня пальцем и спрашивая Вавочку: "Это он и есть? Да!" Она опустила указующий перст и, пожав плечами, с горестью посмотрела на свою Вавочку. Только не сказала вслух: "Ну и выбор же у тебя!" А я стоял перед бедной Вавочкой и думал, что она там рассказала про меня. А у меня от природы мои щетинистые волосы росли по поговорке "Каждый волос своим домом живет" и никак ни в какую прическу не укладывается, плюс мальчишеские вихры. Конечно, после такого знакомства я больше не видал в собрании Вавочки Новицкой, напрасно осматривая все закоулки его залов и комнат.

Я под влиянием Надсона продолжал творить сантиментальные стихи и в них обязательно страдать своим изношенным телом и расшатанным организмом. Вот одно из таких подражательных произведений моей поэтической кухни:

Вселися дух в измученное тело,
В мой организм расшатанный, больной,
В мой ум, не знающий предела
В моих мечтах меня ты успокой.
Чтоб жизни цель познал я на свободе,
Умел ценить, любить и презирать,
Чтоб не был я слепцом в природе,
Чтоб мог я наслаждаться и страдать.
Чтоб был отзывчив я к страданиям другого,
Чтоб помогал ему в борьбе за жизнь и свет,
Чтоб стойко шел под знаменем святого,
Чтоб умер сам, когда лишь он умрет.
Чтоб мог вступиться я за правду и за право,
Чтоб мог пойти на брань за долг взятой любви
И показать что я не лщюся славы
И презираю вас, погрязшие в крови

Здесь даже что-то и от гражданской грусти и от морального кодекса человека-гражданина.

Близкое и аналогичного содержания стихотворение последовало вскоре же:

Твой Бог уже давно низвержен с пьедестала,
Уже давно забыл его кровавый мир.
Меч обнажен, оружье заблестало
И человек в вражде нашел себе кумир.
Уйди, пророк, тебя здесь не признают,
Здесь любят кровь, здесь распрям только жить.
Уйди от них, они того не знают,
Чем можно и страдать и верить и любить.
Им твой язык смешон в его созвучьях правды,
Смешон им говор твой, суровый бич страстей,
Лишь лжи одной они в коварной злобе рады.
Здесь тени, призраки и нет уже людей.
Здесь мертвые цари над мертвыми рабами
Строчат свой приговор, рукою не вздрогнув,
Здесь торгаши людей их продают толпами,
В разврате по уши с восторгом утонув

Поэтическое творчество не покидало гимназиста, хотя никакой стройной системы морали у него и не было. Но позвольте, если пишут в ниве или родине, то почему же не писать и не бороться со злом, не клеймить погрязших по уши в разврате. А кто они читатель сам знает, дело поэту звать и призывать.

Звать-то звать на борьбу, но вместе с тем и рабски смиряться, на что показывает еще одно стихотворение этих лет:

Если счастье покинет тебя, не грусти,
Сил не трать на борьбу со злой судьбою,
Что имеешь в душе на врага, всё прости
И не споря, останься в покое.
Знай лишь, в этом покое луч счастья блеснет
Точно первый свет утренней зорьки.
Знай лишь, в этом покое душа не умрет,
Если силы останутся стойки

Здесь уж полная деморализация. Обезьянья привычка подражательства безо всякой моральной установки налицо. Писать только, чтобы писать.

Петербуржские события в январе всколыхнули всю Россию, и их отзвук дошел до далекой Сибири. Рабочие кружки, существовавшие в Красноярске еще в прошлом году стали теперь объединять большее количество желающих. Началось брожение умов и среди учащейся молодежи. Так существовала организация учащихся под названием Светоч. Гимназисты стали группироваться, конечно, тайно также в кружки, где просто под руководством старших читали политическую  литературу. Так я бывал в доме с лестницей с улицы у гимназиста Александра Камышлеева и мы читали и разбирали Политическую экономию Железнова. Это было рядом с бывшими Яковлевскими банями и количество наше было ограничено. Помню я походил немного и вскоре, каким-то образом познакомившись с двумя железнодорожными рабочими Соломоном и Тимофеем Берзаками, стал ходить к ним. А жили они в деревянном двухэтажном доме на углу Большой улицы и Овсянниковского переулка. Это были социал-демократы. У них и собирались группой до 10 человек. Была у них сестра Паша, которая была в этом же кружке. Познакомился я также и с Григорием Мучником, жившим в одном квартале со мной в собственном доме во дворе. Мучник оказался тоже социал-демократом. Помню, как он печатал всякие стихотворения, и мы с ним их поздно вечером расталкивали в болты зданий. Кто утром открывал ставни, всегда брал этакую засунутую бумажку и, конечно, из любопытства тащил домой, где она и читалась. Не знаю от кого Ершика брал оригиналы, но печатал их в энном количестве он сам и так как руки его были всегда в типографской краске он даже и летом носил перчатки.

Вот два стихотворения которые не полностью мне запомнились. Я не знаю и их авторов:

Как у нас в городке, на реке на Неве, Ника
Из себя вышел вон, ножкой топает он дико.
И кричит: "Ей же, ей, им не дам хоть убей воли.
Будет всё как и в старь, иль я больше не царь, что ли.
Я повластвую всласть и не сделаю власть мою куцей,
Прикажу всё смести, но не дам завести Конституций.
Эх ты, царь Николай, ты на земцев не лай, ишь задорник
.............................................. дворник.
Мне сказала маман, чтобы брал я пример с папы
И задам я трезвон всем кто тянет на трон лапы.
Лучше немцам внемли, они люди земли нашей,
А не то путь иной к немцам с сыном женой и с мамашей

И еще одно стихотворение. Когда-то я вскользь слышал, что Арцыбашева, но за точность авторства не ручаюсь:

 

Мон онкль! тебе пишу сомнений полный
…………………………………………………
Вот слушай! Января шестого
Был день Крещения святого.
Платя обычьям предков дань
Пошел и я на Иордань,
Чтоб видеть как митрополит
В Неве водицу осветит,
Попы молитвы пропоют,
А пушки грянут мне салют.
Я был с мамашей и с женой
И все придворные со мной.
Лишь только воду осветили,
Нам поднесли и мы отпили.
Хотел сказать владыка речь,
Вдруг трах и взвизгнула картечь,
В дворец ударила в помост
Снесла городовому нос.
…………………………………………………
…………………………………………………
Секретно извещаю вас,
Где надо думать - там я пас
И всё решают пополам
Победоносцев и маман.
И вот для мудрого совета
Ко мне пришла персона эта.
На мой вопрос: "Ну как нам быть
Иль победить, иль уступить
Или собравши новый флот
Нам снова двинуться в поход".
"Мой царь, - сказал Побебоносцев, -
Зачем мне надо броненосцев,
Иль на врагов нам плюнув внешних
И поскорей удрать от здешних.
…………………………………………………
…………………………………………………
............народу сделаем добро
И рубль добавим на ведро.
Как манифест такой прочтет
Наш добрый любящий народ,
Как в манифест народ поверит -
Обструкционный пыл умерит,
Настанет всюду гладь и тишь,
На деле ж все получат шиш
…………………………………………………

Многое вылетело из памяти за те шестьдесят лет, после которых я пишу эти свои воспоминания, а потому в местах, где изменила память-девушка, я ставлю точки.

Как только стаяли снега, по весне начались разные загородные прогулки. Это были просто бродяжничества в выходные и предвыходные дни, и солнце делало свое дело, давая нам все большие и большие возможности посещать природу. Вспоминаю эти свои похождения. Однажды Володя Парамонов, я и две Анучины Шура и Маруся пошли на Столбы по Лалетиной. Я всю дорогу смешил их, рассказывая всякие были и небылицы. И вот во время одной остановки на тропе я, что-то рассказывая, надул щеки и так шмыгнул носом, что у меня из ноздри вздулся большой пузырь, на что я никак не рассчитывал. Позор, а ведь я впервые познакомился с Анучиными. Пришлось как я стоял, так и перекинулся назад и кубарем скатился с косогора в речку. Этим я немного поправил свое конфузливое положение. Вообще-то я смешить умел, но случилось то, чего я никак не ожидал. Ну что же со всяким бывает. Не всегда же удачи.

Этой весной еще на бульваре, ожидая похода Енисея, я познакомился с таким же как и я любителем бродить Авениром Тулуниным, которого просто звали Венкой. С ним мы обычно и стали бродить летом. У кого-то была лодка и на ней мы заплывали по Каченской протоке на остров Татышев и там у костра проводили время. А когда кончалась провизия, то Венку мы отправляли к нему домой или он писал своей мамаше Фекле Петровне записку примерно такого содержания: "Съели всё, пришлите с посланным чего-нибудь и махорки". А курили мы тогда уже почти все. Мамаша Венкина, конечно, была рада что он жив и снабжала гонца просимым. Мы снова оживали. Удили пескарей и ельцов и съедали присланный хлеб. Кроме того, уже без лодки через плашкоут мы бывали и на конном острове, где днем загорали, ловили рыбешек и так просто бродили, а под вечер собираясь у костра, рассказывали анекдоты, деля их на Поповские, Детские, Офицерские, Еврейские, Армянские и просто без рубрик.

Однажды к нашему костру присоседился молодой человек, пожелавший тоже переночевать на острове. Оказалось, что он служащий какого-то государственного учреждения, а фамилия его Ермак. Этот Ермак посчитал себя также обязанным каким-нибудь номером отплатить нам за гостеприимство нашего костра и показал нам следующий номер. Он нашел четыре палки. Невдалеке от костра он воткнул две из них в землю так, чтобы они немного шатались при прикосновении и были друг от друга на его ширину плеч. На другие две палки он надел свою и еще чью-то тужурку и сделал эти палки на крест с вертикально стоящими. А на конец вертикальных палок он надел на одну шляпу, а на другую картуз. Сам автор этого изобретения лег ногами от костра, а головой к костру и, подняв руки вверх к скрещению палок, стал изображать нам сцены разговора двух персон. В вечернем сумраке и феерическом освещении костра это было замечательное зрелище. Когда Ермаку надоело, то моментально нашлись достойные ученики и подражатели и представления продолжались не только в эту ночь. Обычно мы, где бы ни были в природе, всегда у костра начинали с этого вошедшего в моду номера. А так как названия своему номеру Ермак не дал, то мы почему-то окрестили его Кузькиной матерью, которая собиралась умирать, умереть не умерла, да только время провела. Вот мы и проводили многие вечера, показывая Кузькину мать.

Венка Тулунин, ходивший раньше меня на Столбы, стал звать меня туда и через него я познакомился со Столбами и полюбил этот замечательный уголок окрестностей Красноярска. Но все же я на Столбы пока ходил мало, предпочитая другие, не менее красивые окрестности города.

Летом я не раз бывал на массовках, устраиваемых, конечно, тайно в березняках около сопки. Для того, чтобы попасть на такую массовку надо было прежде всего узнать какой нынче пароль, да иногда не один. А узнавал я это через Берзаков, приходя к ним. Запомнился один такой пропуск-пароль. Надо было выйти на Николаевскую свободу и, выйдя на пустырь,  выпрямить фонари на Большой улице. Эти фонари, вернее столбы были хорошо видны из-за Николаевки. Когда столбы оказывались в створе, надо было мысленно сделать поворот на 180 градусов и идти, пока не встретишь мирно пьющих у костра чай. Это оказались супруги и с ними ребенок. Спрашиваю: "Скажите, пожалуйста, отсюда Столбы видны или нет?" Отвечают: "Отсюда плохо видны, а вон там люди, от них хорошо видны". Идешь к указанным людям, которые сидят как отдыхающие в дороге и спрашиваешь: "Скажите, сколько сейчас часов?" Отвечают: "Часы одни, а время столько-то" и указывают на направление, по которому и идешь. Интереснее всего что идешь и иногда по проселочной дороге и вдруг в стороне в углублении березняка видишь народ. Подходишь и видишь митинг с выступающим оратором. У эсдеков таким оратором запомнился мне Александр Александрович Мельников, за свое красноречие носивший кличку Гомер. Это была большая группа, а недалеко в